Если закон окончательно примут, жены и вдовы погибших ветеранов боевых действий смогут бесплатно воспользоваться вспомогательными репродуктивными технологиями, включая ЭКО (без суррогатного материнства), за счет государства. Обязательное условие — при жизни мужчина должен письменно, у нотариуса, дать согласие на использование своего криоконсервированного биоматериала после смерти.

Одни считают этот законопроект важной мерой поддержки семей погибших военнослужащих. Другие предупреждают: за этим решением могут последовать сложные юридические, этические и даже связанные с биобезопасностью последствия.

О том, какие неоднозначные вопросы вызывает новый закон, «МК» поговорил с ответственным секретарем Гиппократовского медицинского форума Инной Ямбулатовой.

— Почему этот законопроект вызывает у вас столько вопросов?

— Мне кажется, прежде всего не стоит смешивать разные темы. Сегодня закон одновременно преподносят и как меру поддержки вдов участников СВО, и как инструмент решения демографических проблем. Но это все-таки разные задачи.

Вспомогательные репродуктивные технологии никогда не были инструментом демографической политики. За более чем тридцать лет применения ЭКО в России с помощью этой технологии родилось около 600 тысяч детей. За это же время в стране появились на свет более 20 миллионов детей. То есть речь идет примерно о двух процентах всех рождений. Поэтому говорить о том, что ЭКО способно заметно повлиять на демографическую ситуацию, на мой взгляд, нельзя.

— Но помощь семьям погибших военнослужащих — это ведь совсем другой вопрос?

— Конечно. И здесь государство действительно вправе принимать решения о поддержке таких семей. Но возникают нюансы.

Если у жены участника боевых действий есть медицинские показания, она и сегодня имеет право воспользоваться вспомогательными репродуктивными технологиями. Новый же закон, насколько я понимаю, фактически открывает возможность применения ВРТ уже не по медицинским, а по социальным показаниям — для женщин, которые сами по себе могут иметь детей естественным путем.

Именно здесь, на мой взгляд, проходит очень важная граница. Потому что в таком случае речь идет уже не о лечении бесплодия, а о совершенно иной модели применения репродуктивных технологий.

— Почему для вас это принципиально?

— Потому что создается новый правовой прецедент. Сегодня закон касается вдов погибших участников СВО. Но завтра аналогичные требования могут появиться и у других категорий граждан.

Например, вполне закономерно может возникнуть вопрос: если государство предоставляет такое право вдовам, почему его нет у вдовцов женщин, воевавших на СВО? Они могут сослаться на конституционный принцип равенства мужчин и женщин.

Следом могут обратиться родители погибших военнослужащих, которые захотят сохранить память о сыне и продолжить род.

И таких ситуаций может возникнуть очень много. А большинство из них сегодня законодательством практически не урегулированы.

— Вы говорите не только о праве, но и о нравственной стороне вопроса.

— Да. Потому что некоторые способы получения биоматериала сами по себе уже давно вызывают дискуссии в традиционных религиях. Насколько такие процедуры соответствуют взглядам православия, ислама или иудаизма — это уже вопрос не медицинский, а нравственный. Сегодня основной способ получения спермы — самостоятельный. В традиционных религиях подобные действия либо оцениваются неоднозначно, либо прямо считаются греховными.

Поэтому возникает вопрос: насколько государство, которое сегодня говорит о приверженности традиционным ценностям, учитывает этот аспект, принимая подобные решения?

Есть и еще одна сторона проблемы. Если государство начинает стимулировать массовый забор и длительное хранение биоматериала, то речь идет уже не об отдельной медицинской процедуре, а о создании огромного банка репродуктивных клеток человека.

И сразу возникает множество вопросов. Кому принадлежит этот материал? Кто принимает решение о его использовании? Сколько лет он может храниться? Что происходит после смерти человека? Что делать, если родственники не согласны между собой о том, должен ли появиться на свет ребёнок?

Мне кажется, законодательство должно заранее отвечать на подобные вопросы, а не тогда, когда возникнут первые судебные споры.

— Вы затронули еще одну тему — хранение биоматериала. Почему она кажется вам настолько важной?

— Потому что сегодня обсуждается уже не только возможность использовать ранее сохраненный биоматериал. Фактически государство расширяет саму практику его заготовки. Ведь репродуктивный материал — это не просто медицинский образец. Это генетическая информация граждан Российской Федерации. Поэтому государство должно точно знать, где этот материал находится, как он хранится, кто имеет к нему доступ, как он перевозится и в каких целях используется. 

На мой взгляд, существующая система контроля пока не отвечает этим требованиям. Технически транспортировать криоконсервированный биоматериал, в том числе за пределы России, сегодня не представляет большой сложности. Именно поэтому, как мне кажется, необходима единая государственная система учета. Каждый образец должен иметь свою цифровую историю: кому принадлежит, где хранится, когда, кем и на каком основании был использован. Это позволит значительно снизить риск появления серого рынка.

Кроме того, отдельного законодательного регулирования требует вопрос хранения и утилизации эмбрионов. Сегодня речь идет уже не только о развитии репродуктивной медицины и поддержке семей. Это вопрос поиска баланса между интересами пациентов, правами будущего ребенка, нравственными принципами и биологической безопасностью государства.

И главный вопрос — кто и как будет контролировать всю эту цепочку: от забора биоматериала до его хранения, транспортировки, использования и последующей утилизации.

— Вы говорите и о правах будущего ребенка. В чем, по-вашему, здесь возникает главный конфликт?

— Для меня это, пожалуй, самый важный вопрос. Одно дело, когда ребенок теряет отца уже после своего зачатия. Это трагедия, которую невозможно предвидеть. И совсем другое — когда государство заранее создает ситуацию, при которой ребенок сознательно появляется на свет уже после смерти одного из родителей.

Здесь неизбежно возникает вопрос: чьи интересы должны быть важнее? Желание взрослого человека стать родителем или право самого ребенка? На мой взгляд, законодатель должен думать не только о правах взрослых, но и об интересах будущих поколений. Именно поэтому такие решения требуют гораздо более широкой общественной и профессиональной дискуссии, чем та, которую мы наблюдаем сегодня.

Кроме того, постепенно меняется и само отношение к эмбриону. Если государство признает возможность его длительного хранения и последующего использования, неизбежно возникают новые юридические вопросы.

Кому принадлежит эмбрион? Можно ли его передавать другому человеку?

Кто принимает решение о его рождении после смерти одного или обоих родителей?

Сегодня на многие из этих вопросов законодательство не дает однозначного ответа. А это уже сфера не только медицины, но и гражданского права, биоэтики и философии права. При этом прекрасно понимаю, что вспомогательные репродуктивные технологии сегодня — это большая и активно развивающаяся отрасль. Но если значительная часть таких процедур финансируется государством, неизбежно возникает вопрос: где заканчивается забота о пациентах и начинается экономический интерес участников этого рынка?

Интересы будущих поколений закреплены в Конституции, однако, на мой взгляд, до сих пор недостаточно отражены в законодательстве. Поэтому, как мне кажется, этот законопроект требовал более тщательной конституционной, нравственной, демографической и правовой экспертизы до его принятия.

Право будущего ребенка — это конституционное право, основанное на статье 38 Конституции РФ, где сказано, что материнство, детство и семья находятся под защитой государства. Однако защита не должна ограничиваться красивой формулировкой в Основном законе. Она предполагает конкретные действия государства, направленные на обеспечение интересов ребенка. Пока, по моему мнению, эта конституционная норма реализована далеко не в полной мере. Но когда речь идет о рождении детей, цена любой ошибки слишком дорога.