195 лет назад, 5 июля 1831 года, император Николай I появился на Сенной площади столицы империи и обратился к своему народу. Дело, в общем, не то чтобы рядовое, но и не совсем уж редкое — Николай Павлович с народом общался накоротке, например, во время пеших прогулок по Петербургу. Но на этот раз было не до прогулок — то, что творилось в городе, оживляло в памяти весёлые денёчки декабря 1825 года, когда полыхнуло на Сенатской площади. С той лишь разницей, что сейчас разрушительная стихия охватила весь Петербург — столицу уже который день сотрясал Холерный бунт.

Императору надо отдать должное — появиться в городе, где эпидемия и русский бунт свирепствуют одновременно, мог только очень мужественный человек. Впрочем, одного мужества мало, нужен ещё и трезвый расчёт. С этим тоже всё было в порядке — к народу император обратился, лишь когда удостоверился, что Сапёрный батальон, Измайловский батальон и взвод жандармов заняли свои позиции на площади и полностью готовы к любым неожиданностям.

И вот тогда Николай Павлович, что называется, толкнул речь. Эта формулировка вполне уместна, поскольку иначе сказать попросту нельзя — слишком многие запомнили слова императора. Правда, в точности воспроизвести их, во всяком случае письменно, постеснялись. Среди таких свидетелей был отец писателя Николая Лескова, купец Гостиного двора, который вспоминал: «Государь усмирял народ одними площадными ругательствами... Он приехал на Сенную в разгар народного волнения, поднялся на ноги во весь рост в коляске и стал ругать народ направо и налево, а когда устал, то, указывая на Сенновскую церковь, грозно воскликнул: «На колени!» И весь народ упал на колени и начал креститься на церковь...»

Картина, безусловно, впечатляет — это один из самых ярких моментов царствования Николая вообще. Неудивительно, что этот сюжет в виде барельефа был зафиксирован на его памятнике.

Барельеф «Холерный бунт 1831 года» (на памятнике Николаю I). Фото: Commons.wikimedia.org

Другое дело, что площадных ругательств были достойны не только жители Петербурга, поднявшие бунт. В гораздо большей степени их заслуживал ряд высших чиновников империи. Да и сам император, если уж на то пошло. Потому что если разгребать последствия приходится высшему лицу государства, да ещё и на местности, рискуя собой, то где-то были допущены серьёзные проколы, за которыми Николай Павлович вовремя не уследил.

Отыскать эти проколы несложно. Если по-честному, не должно было состояться не то что Холерного бунта, но и самой эпидемии этой болезни.

Холера была, конечно, и для России, и для Европы, болезнью новой. Но и совсем уж неожиданным её появление в пределах Российской империи назвать было нельзя. Первый звоночек прозвенел ещё в 1823 году. Тогда это индийское по своему происхождению моровое поветрие, занесённое из Персии, объявилось сначала в Закавказье, а потом и в Астраханской губернии — с торговыми кораблями. В Астрахани быстро разобрались, что к чему. И холера, выкашивавшая людей десятками и сотнями тысяч, в тот раз собрала в России весьма скромный урожай — 371 заболевший и 192 скончавшихся. А всё потому, что вовремя приняли жёсткие карантинные меры на границах губернии и не пустили заразу дальше. В довершение всего, отправили на место специалистов — докторов Осипа Калинского и Сергея Хотовицкого. Последний вообще провёл в Астрахани, изучая холеру, более двух лет и не только составил подробный отчёт, но и разработал целый комплекс мер по профилактике холеры. Более того — доктора услышали наверху. Во всяком случае, ему объявили «монаршее благоволение».

Портрет Николая I. 

По идее, всё было отлично. Предупреждён — значит вооружён. И когда в 1826 году зараза вновь появилась на наших границах — уже на сибирских, поскольку холерой были охвачены Китай и Монголия — меры были приняты. Карантинные цепи развернулись на всём протяжении «холерного порубежья».

Но в 1827 году выходит циркуляр управляющего Министерством внутренних дел Василия Ланского, который гласит, что карантины следует отменить, поскольку холера не заразна. Вот так вот — не заразна, и всё тут!

С одной стороны, конечно, не пойман — не вор. С другой стороны, торговля чаем, которая велась тогда только и исключительно с Поднебесной, приносила такие барыши, что поневоле задумаешься — а не занесли ли некую сумму нужным людям?

Дело в том, что точно так же центральная власть реагировала на опасность холеры и в 1829 году. Тогда, правда, вспыхнуло на границе не с Китаем, а с Бухарой и Хивой. Что сути дела не меняет — торговля со среднеазиатскими ханствами и эмиратами приносила не меньший барыш. И пожалуйста — оренбургский генерал-губернатор Пётр Эссен бьёт тревогу, задерживает бухарские караваны и объявляет карантин. Повод веский — по дороге в одном караване умерло от неизвестных причин около 20 человек.

Министр внутренних дел тогда был уже новый — граф Арсений Закревский. А вот реакция старая. Слишком ретивому оренбургскому генерал-губернатору настучали по башке из центра. Карантин было велено снять, караван — пропустить. А чтоб другим неповадно было, Закревский по полной программе задействовал все административные рычаги, и в августе 1830 года губернаторам строго-настрого было запрещено объявлять карантин без особого распоряжения центра.

Теперь прикиньте наши расстояния от южных и юго-восточных губерний до тогдашнего центра, то есть Петербурга. Сделайте поправку на скорость распространения информации в XIX столетии, которая в лучшем случае была равна скорости скаковой лошади. Умножьте на два — ведь решение центра надо было донести и обратно тоже. Сделайте ещё одну поправку — на время, в течение которого центр мог бы рассматривать донесения с мест. И, разумеется, последнюю поправку — центр вообще не настроен был что-либо рассматривать. Что получим в итоге?

Правильно — уже не эпидемию, а пандемию. Так оно и вышло. Уже в августе 1830 года холера добралась до Москвы, а на Украине, Поволжье и Кавказе она бушевала и того раньше. Только тогда, под давлением очевидных фактов, признали, что дали маху. Но было уже поздно. В 1831 году холера охватила 48 губерний и даже накрыла войска, отправленные для подавления восстания в Польше. Ну а про Петербург и так ясно — там творилось нечто и вовсе безумное. Всего же в том году заболело более полумиллиона человек, из которых 200 тыс. смертельно…