Она располагается сотней своих домов на берегу обширного озера Среднее Куйтто, посреди абсолютно девственной глухомани. Не ведут в неё иные дороги, кроме как лесные тропы сквозь вековые дебри, зимники через заснеженные пространства озёр и протяжённые летние водные пути с запада и с востока, но всё же была она и, кажется, становится ещё более средоточием духовной и хозяйственной жизни Беломорья. Там проходили многочисленные карельские съезды и соплеменные праздники. Оттуда разлетелось по карельской глуши множество пламенных речей, там надеялись, верили, разуверялись и вновь верили в карельское дело и в будущее страны. И ныне, при стремлении Беломорской Карелии окончательно «отложиться от москалей» и перейти к полностью самостоятельной государственной жизни, Ухта стала центром этих устремлений и местом пребывания правительства страны. Именно поэтому Ухта, по мнению карелов – первая из их деревень, то место, на которое, особенно на протяжении минувшей зимы, были устремлены все их взоры – их столица.

Повседневная жизнь Ухты

Когда весеннее солнце появляется из-за обширной глади Куйтто, оно освещает большое скопление серых карельских домов, стоящих, поблёскивая оконцами, вдоль берегов озера Куйтто или реки Ухты. Лишь мелькнёт кое-где более яркий цвет на стене дома, красный либо синий. Ты стоишь в этот момент на крутом береговом откосе с головокружительным обрывом к ослепительному снежному раздолью. За твоей спиной – просыпающаяся деревня, далеко на юго-востоке едва, чуть отчётливее карандашной линии, виднеется на горизонте противоположный берег. На других берегах поднимаются пологие, поросшие бесконечными лесами, сопки. Где-то в деревне лает собака, возница на отощавшей кляче правит на луг к своему стожку, старая бабка в рванье тащит за собой в направлении леса санки, а из печных труб домов вздымаются дымы к бледно-голубому весеннему небу. И этими мелочами оживает каждодневная жизнь деревни. Женщины, подобрав юбки, стирают бельё на берегу реки, они пилят дрова, они снуют по подворью, они ведут всё хозяйство, пока мужчины находятся в Финляндии либо в торговых странствиях, либо на доставке «нормы» (зерна) из Каяани. Карельская женщина деятельна. Она не сторонится любого рода работы, никакой. Она, безусловно, намного более работяща, чем её финская соплеменница, также и в обычных женских домашних трудах и безоговорочно выигрывает у карельского мужчины в работоспособности и выносливости. Она словоохотлива, но она не рассиживается за беседой, а хлопочет по хозяйству, мягко шурша аккуратными шагами. И когда карельская женщина направляется в гости к своим соплеменницам, даже тогда у неё с собой её работа и карельские мужчины рассказывают, что у их женщин отношения добрососедские, что для Финляндии, получается, большая редкость. Так протекает от утра до вечера зимний день, он ускользает из рук так же тихо и неприметно, как это в течение тысячелетнего времени уже происходило на тихих улочках карельских деревень.

На карельских игрищах

В углу играет гармонь. Беломорки и юноши Беломорья танцуют – не удивляйтесь! – венский вальс с большей сосредоточенностью, чем тавасты¹ свою толочную² польку. Под потолком чадит плохонькая лампа, стоит липкая духота. «Косто³» взметаются в неспешном ритме, пьекса скользит по половице. По одной стене наблюдает за круговертью молчаливая шеренга девушек, не участвующих в танце, а по другой – не участвующих в танце юношей. У некоторых мужчин на лицах присутствует печать огрубелости, свойственная странникам по миру, финским босякам. Происходит она с пропитанных грохотом полей мировой войны, со строительства Мурманской железной дороги и из английского легиона⁴. А женщины наблюдают за круговертью танца из-под своих обрамляющих лица платков опрятные, точно умытые голубки. По ним и не скажешь, кто из них склонен к кокетству, да и есть ли хотя бы одна такая. И тут грянула «шулилейкка» – явно славянская мелодия. Пары выстраиваются напротив друг друга в два длинных ряда. И вот начинается народный танец, если его вообще можно так называть, ибо это – вещь заимствованная, с востока или с запада – не знаю. Многоцветные женские «косто» взметаются теперь ещё зажигательнее, каблук сапога бьёт в пол в более резвом темпе, словно игрища по-настоящему ожили только сейчас. И всё это – одна сплошная неразбериха. Не может быть и речи ни о каком порядке. Оказавшиеся напротив друга пары состязаются между собой, не обращая внимания на соседей, и потому общая картина распадается. Но когда доходят до прохождения завершающей части «шулилейкки», тогда удаль и зажигательность игрищ вновь уходят. Звучат печальные песни о любви, женщины несуразно вскрикивают фальцетом и всё игрище потихоньку движется вперёд. Зато у этой проходки имеется то преимущество, что всё женское стадо дважды прошествует с тобой под руку. И тут представляется возможность немножко порассматривать этих беломорских девчушек, этих воспетых Кианто «ярушек⁵».

Красивы ли они? Да где уж там. Не красивы. Целомудренны ли они? По всей видимости, да. Лишь изредка увидишь, как мелькнёт более выразительная черта, как мелькнёт более смелый взгляд. Лишь изредка ощутишь предплечьем упругую талию, лишь изредка поймаешь взглядом округлый холмик груди. Беломорка не пытается тебя соблазнить и подозреваю, что многие из них даже и сами не захотели бы оказаться соблазнёнными. Определённо приходишь к такому убеждению, что их женственность, манящая и опьяняющая мужчину женственность, ещё дремлет. Они не осознают своей женской привлекательности. Они красуются в многоцветных «косто», серьгах и цепочках. Но кажется, будто наряжаются они для самих себя, а не для мужчины, как женщины во всем остальном мире. Но статна и гибка дева Беломорья. Скулы её румяны, стан её крепок, искренние глаза её отражают здоровую душу. И именно такие женщины произведут однажды на свет новое, здоровое поколение потомков Калевы, ведь именно в этом и состоит, при всём при том, высшее предназначение их жизни.

Комитет

Комитет – или, как гласит его официальное наименование, Временный комитет Беломорской Карелии – является нынешним правительством страны. Его «правительственный дворец» расположен на высокой песчаной возвышенности, господствуя двумя своими этажами над всей Ухтой. Именно этот «дворец» воздвиг некогда для своего епископского престола пресловутый епископ Киприан. Он должен был стать оплотом русификации Карелии. Из него влиятельный епископ со своим клиром должен был так омоскалить Карелию, дабы лет через пятьдесят ни слова финского не было слышно на просторах Калевалы. Горделивая мечта! Но вышло иначе. Налетели ветры всемирных перемен, смели прочь влиятельного архиерея, его клир, его замыслы. Пробудился народ Карелии, взял он бразды правления в свои руки, забрались эти дремучие невежественные чухны в епископский дом и сами теперь вершат оттуда дела своей обширной страны. Лозунг их – «отложиться от москалей», отложиться от угнетателя, отложиться от многовековой кабалы! Епископ Киприан! Ежели ты уже мёртв, не ворочайся в своём гробу. Так и должно было случиться. Твои недобрые намерения против беззащитного народа пресекла воля богов.

В Комитете на протяжении всего дня царит оживление. Там постоянно по самым разным делам ходят люди. Западные беломорцы говорят на хорошем карельском языке, восточные беломорцы обильно приправляют его москальским языком и понимать их зачастую весьма непросто. Приходят волостные делегаты из Ругозера просить у Комитета помощи и поддержки, приходит сам воплощённый мудрый Вяйнямёйнен из Тунгуды дабы разузнать для односельчан устремления карельской власти. Когда они хотят внятно изложить суть своего вопроса, им приходится говорить по-русски. Печально это. Такое чувство, будто увидел человека, идущего к своей могиле. Тем временем в различных отделах кипит работа, скрипят перья, стучат пишущие машинки, звонят телефоны. С азартом и спешкой строится новая Карелия. И хотя большевики стоят со своими красными знамёнами на рубежах страны, всё ещё верится в будущее Карелии и это вдохновляет к работе на благо этой земли, столь же скудной, сколь и изобильной.

Финны в Ухте

На улочках Ухты на протяжении зимы замечалось появление всё большего и большего числа «иностранцев» – финнов. Это мужчины и женщины, которых Комитет позвал себе на помощь в деле созидания Карелии. Многие бросили в Финляндии свои должности, проделали долгий путь через государственную границу в восточные земли и принялись за работу, в том числе и для того, дабы возвысить своих зарубежных соплеменников до «семьи наций». Таким образом, на службе у Комитета оказалось в конечном счёте шестнадцать финнов. Был врач, санитарный отряд со своими медсёстрами, судья, директор и директриса семинарии, инженер радиостанции, телеграфисты и т.д. И все они трудились, преисполненные надежд. Это были молодые люди, верившие в карельское дело точно так же, как и сами карелы. Они завоевали доверие населения, и всё указывало на самые лучшие результаты работы во благо родственного народа. Но затем в один из дней по финской колонии пронеслось лёгкое смятение. Это был не страх потерять жизнь, а страх потерять дело, ибо

Большевики начали выдвижение в Карелию

Поначалу это представлялось малоправдоподобным. Большевики ещё 24 февраля взяли под свой контроль Мурманскую железную дорогу, но оставались после этого на своих позициях. Комитет жил в том благодушном заблуждении, что «большевикка» не нападёт на Карелию, ибо имелись как обещание Чичерина министру иностранных дел Финляндии на сей счёт, так и победоносно завершившаяся борьба против врага большевиков – «Северных⁶». Мы жили в мире и в искренней вере в порядочность другой стороны. И тут громыхнуло. 15 марта пришла спешная весть из Кестеньги, что большевики продвинулись на нашу территорию в деревню Парфеево подразделением численностью в 200 человек. Туда были отправлены переговорщики разъяснить нашу позицию и договориться о прекращении продвижения. Из опасения, что большевики начнут продвигаться и на восточном участке, со стороны Панозера, туда также отправились два наших переговорщика. И затем мы ждали. Ждали понедельник, ждали вторник, ждали до второй половины среды. Наконец-то прибыло сообщение из Кестеньги от нашего парламентёра, что большевики согласны прекратить своё продвижение на данном направлении и приступают к переговорам. Мы все расходимся со спокойной душой по домам. И вот мы коротаем вечерние часы, кто за чтением, кто уже в постели, как в дверь громко застучали. Новое донесение: большевики на пути к Ухте, в деревне Нурмалакша, в 38 километрах отсюда. Каждому финну в тот же миг стало очевидным, что наша здесь работа подошла на этот раз к концу. Мы были подданными державы, находящейся в состоянии войны с Россией, мы были представителями национальности, ненавидимой русским человеком. Мы знали, что ожидало бы нас, останься мы на месте, поэтому мы спешно собрали свои нехитрые пожитки.

Исход финнов из Ухты

Было ближе к полуночи. В домах всё ещё горел свет. На деревенских улочках было необычайно многолюдно. Были видны перепуганные лица, деревенские женщины плакали, страшась жуткого гостя, пришедшего со своими еврейскими комиссарами и своими вонючими солдатами, дабы разрушить тихую жизнь глухих деревень. Лошадей найти было трудно. Вот, на полу в горнице лежала группа возчиков из Вычетайболы. Они держали путь в Каяни, но сейчас их оказалось невозможно заставить ехать дальше. В конце концов, нам удалось нанять в качестве наших возниц нескольких человек из Кестеньги и пару ухтинцев. Остальные не осмелились тронуться в путь из-за своего страха перед большевиками.

Момент прощания. Нас провожали члены Комитета и карельские солдаты. Звучит речь. В просторной горнице возглашают здравицу Карелии и карельскому делу. Затем – в сани, и лошадь за лошадью отправляются в глухую ночь из деревни на запад через заметаемые метелью просторы Куйтто.

Газета «Iltalehti», № 72
27 марта 1920 года