15 августа отмечается День археолога. В честь праздника «Ъ» расспросил хранителя античной коллекции Государственного исторического музея кандидата исторических наук Дениса Журавлева о работе его экспедиции, которая уже 20 лет ведет раскопки на Таманском полуострове. О греческой колонизации, современных технологиях и врагах археологов — в интервью «Ъ».

— В этом году вашей экспедиции исполняется 20 лет. Расскажите об объекте изучения.

— Цель Боспорской археологической экспедиции нашего музея — изучение греческой колонизации и греческого присутствия на Таманском полуострове и в Анапском районе. Это часть территории древнего Боспорского царства, которая называлась азиатским Боспором. В древности считалось, что по Керченскому проливу проходила граница между Европой и Азией. Соответственно, европейский Боспор — это Керченский полуостров, а Таманский полуостров и Анапа, античная Горгиппия,— это азиатский Боспор.

За 20 лет мы изучили несколько очень интересных памятников. Работали на поселении Голубицкая 2 — это один из самых ранних объектов на Таманском полуострове. Поселение основано в конце первой четверти VI в. до н. э., это были первые греки, которые сюда приехали. Они искали лучшей доли для себя — хорошие пахотные земли, где они могли бы возделывать привычные им сельскохозяйственные культуры, где могли бы спастись от перенаселения, от персидской угрозы — ну и так далее. Они обрели здесь новую родину: строили поселения, укрепления, святилища.

На северном берегу Понта Эвксинского (Черное море) греческие переселенцы появляются в VII в. до н. э. В ходе колонизации было основано несколько десятков независимых полисов. В V в. до н. э. полисы на обоих берегах Боспора Киммерийского (Керченский пролив) образовали Боспорское царство (на древнегреческом Боспор буквально означает «коровий брод») со столицей в Пантикапее (современный город Керчь). Во II в. до н. э. оно стало частью Понтийского царства, в I в. н. э. подчинилось Риму, в VI в — Византии. К тому времени большинство боспорских городов были разрушены варварами.

Много лет мы исследовали античную фортификацию — на двух памятниках были открыты оборонительные рвы и остатки валов. Изучали торговые связи греческих поселенцев по находкам древней керамики и монет. Исследовали их верования. Например, на той же Голубицкой мы открыли ботрас — это специальная яма, куда сбрасывали отработанный материал святилищ. Здесь были найдены терракотовые статуэтки. Кого? Естественно, земледельческих богинь — Деметры и Коры, потому что для людей, которые занимаются сельским хозяйством, главные божества — именно те, кто непосредственно связан с битвой за урожай.

На поселении Голубицкая 2 мы открыли очень интересный склад амфорной тары V в. до н. э. Там были представлены амфоры самых разных античных центров, из которых на Боспор поступало вино и оливковое масло. Интересны граффити — процарапанные надписи на обломках керамических сосудов, которые дают ответ на вопрос об именах местных жителей. Мы изучили их ремесленное производство — керамическое и металлургическое. На другом памятнике — городище Красный Октябрь, мощнейшем укреплении уже раннеримского времени, открыли целый квартал гончаров первой половины I в. н. э., условно говоря, это время Христа.

Сейчас мы уже третий сезон работаем на новом для нас памятнике — Семибратнем городище. Это античный город Лабрис, очень большой, значимый пункт, некогда столица Синдского царства, а потом важный форпост Боспорского царства на территории Синдики. Благодаря геомагнитной разведке мы достаточно точно смогли представить план древнего города с укреплениями, рвами, улицами, отдельными усадьбами. В настоящее время мы ведем раскопки агоры — торговой площади, центра городской общественной жизни. Перед нами открываются здание стои с остатками колоннады, улица, по которой ходили в IV в. до рождества Христова, водосток, часть торговой площади…

Это уникальные находки — на территории Боспорского царства подобных сооружений раньше известно не было.

— Как археологи определяют, где стоит начинать раскопки скрытых под землей памятников?

— Очень важно, что сейчас никто не копает просто так, абы где. Надо произвести исследования, которые помогут вам глянуть сквозь землю. Мы работали с аэрофотосъемкой, чтобы сделать грамотный план. Делали лидарную съемку, которая помогла выявить следы старых раскопов, не заметных на современной поверхности. Проводили геомагнитную разведку, которая помогла увидеть контуры фундаментов древних зданий под землей.

Лидарная съемка (LiDAR) — технология дистанционного зондирования, которая измеряет расстояния с помощью лазерных импульсов, создавая высокодетализированную трехмерную модель пространства. LiDAR игнорирует растительность и улавливает мельчайшие перепады высот, выявляя валы, рвы, курганы и остатки построек под землей.

В результате у нас есть целый план городища — мы знаем, где были улицы, стены, рвы и т. д. На современной поверхности ничего не видно, но у нас есть эта замечательная карта. И все, что мы обнаружили в ходе магнитной разведки, открывается под лопатой и кисточкой археолога.

Все совпадает с идеальной точностью, и это позволяет с большим доверием относиться ко всем этим методам. Мы знаем, что мы копаем, не копаем ничего лишнего, не тратим впустую силы, работаем только по таким вот очень важным, интересным объектам. И возможно, что когда-то мы сможем эти объекты музеефицировать и даже открыть — во всяком случае, такие мечты есть — музей под открытым небом, где посетители смогли бы пройтись по древним улицам, заглянуть в древние дома, как это сделано в той же самой Турции, Греции или у нас на территории Херсонеса в Крыму.

— Получается, неспроста говорят, что археология — самая точная наука?

— Археология — точная наука, безусловно. Представление о том, что археология — это история, вооруженная лишь лопатой, уже немного устарело. Мы применяем целый комплекс методов самых разнообразных наук — в экспедиции работают физики, причем специалисты из Курчатовского института, это ядерная физика, специалисты-палеозоологи, которые изучают кости древних животных, антропологи исследуют человеческие кости. Вся чертежная работа сейчас идет через фотограмметрию — строятся модели. Это все очень современно, потому что только так можно изучать такие важные и интересные объекты.

Фотограмметрия позволяет превратить набор обычных фотографий объекта, снятых с разных ракурсов, в его точную 3D-модель. Регулярная съемка слоев и находок позволяет создавать детальные трехмерные модели раскопа, которые можно изучать в любое время и на любом этапе работ, по сути «замораживая» процесс.

— 90% находок вашей экспедиции — это глиняные черепки, обломки керамических изделий. В чем их ценность?

— На самом деле цена отдельно взятого черепка незначительна и даже может быть просто никакая, но все дело в контексте. Дело в том, что, когда мы находим много определенных черепков в каком-то одном месте, они помогают нам определить хронологию и дать датировку исследуемых объектов, потому что керамика очень хорошо датируется.

Кроме того, изучая керамику, мы можем понять, чем занимались эти люди, кем они были. Скажем, была у них лепная кухонная посуда или парадная чернолаковая, которую ставили на стол в богатых домах. Черепки дают ответы на эти вопросы.

Например, сейчас мы копаем большое греческое здание. И у него в прямом смысле слова «поехала» крыша и осталась лежать на месте, in situ, как говорят археологи. Это тысячи и тысячи фрагментов черепицы разных типов — лаконской и коринфской, плоские керамиды и закрывающие швы между ними калиптеры. В составе экспедиции есть специалисты, которые этим занимаются — подбирают черепицу, рассчитывают, конструируют, и в итоге у нас будет достоверная реконструкция древнегреческой крыши IV–III вв. до рождества Христова.

Типология форм древнегреческих сосудов представляет огромное разнообразие. Если говорить о художественных, столовых сосудах, специалисты выделяют множество основных типов (чернофигурная, краснофигурная и др.). Каждый сосуд использовался по назначению и имеет свое древнегреческое название — амфора была тарным и столовым сосудом, в гидрии носили воду, кратер служил для смешивания вина с водой, киаф служил черпаком, из килика и канфара пили вино. Если говорить о тарных амфорах, которые классифицируются по месту производства и форме венчика и ручек (родосские, хиосские, фасосские и др.), число резко возрастает — только для греческих центров насчитываются сотни разновидностей.

— Как происходит процесс датирования керамики?

— Приведу пример из сегодняшней жизни. Мы открываем дома сервант, там стоят чашки, которые мы вчера купили в магазине неподалеку, сувенирные чашки из поездок, какие-то чашки советского времени, у кого-то есть чашка с блюдцем Кузнецовского фарфора конца XIX — начала ХХ в. Все они между собой очень сильно различаются. Специалисты очень хорошо умеют их различать. Разработаны шкалы, с помощью которых каждую вещь мы можем датировать с точностью до 20 или даже 10 лет. И это очень важно, когда мы находим керамику, скажем, на полу дома, мы можем понять примерно, когда этот дом был разрушен. Отбрасывая, естественно, самые ранние вещи, потому что они могут быть частью «бабушкиного сервиза» — это тоже наш жаргонный термин.

Ценно, когда мы находим не один какой-нибудь фрагмент, а очень много, и когда перед нами разные категории материала. Получается как бы перекрестная датировка. Но, кроме этого, у нас ведь еще и монеты, и их у нас достаточно много. Они дают возможность очень сильно уточнить датировку.

— Что кроме керамики и монет скрывает культурный слой в этом регионе?

— Скажу про тот памятник, который мы сейчас копаем, город Лабрис. Самым большим сюрпризом в прошлом году стали находки большого количества архитектурных деталей — колонна, капители дорического ордера, части каких-то фризов. Они, кстати, большие и тяжелые, их очень трудно потом везти в музей. Но они дают возможность впоследствии реконструировать архитектурный облик греческих зданий.

Мы не просто фантазируем, как выглядел античный дом. Греческая архитектура достаточно стандартная, и когда у нас есть, скажем, план здания, который мы раскрываем при раскопках и какие-то архитектурные детали, мы можем сделать очень убедительную реконструкцию, которая будет основана исключительно на фактах.

Кроме того, есть терракотовые статуэтки, которые изображают людей, богов, животных. Они открывают нам духовный мир тех людей, которые здесь жили. Конечно, иногда, как, например, на раскопках в Греции или в Турции, обнаруживают и мраморные статуи. Мы таких пока не нашли, ищем. Есть различные предметы быта — зернотерки, ткацкие и рыболовные грузила, оселки. Есть предметы, связанные с древнегреческим вооружением.

— Опишите один рабочий день в экспедиции — для тех, кто плохо себе представляет жизнь археолога.

— Ранний подъем, в 5:30 утра автобус выезжает на раскоп. База у нас расположена в удобном, хорошем месте на берегу моря, в комфортных условиях. Раскоп довольно далеко, час мы едем. Приезжаем, начинаем работать. Через некоторое время завтрак. Люди трудятся с перерывами. И соответственно где-то в половине второго все уезжают на базу и оказываются к трем в лагере. Обед, после этого свободное время.

— Существует стереотип, что археологи работают только летом, а все остальное время отдыхают. Чем заполнены осень, зима, весна?

— Лето — это видимая часть нашей работы. Мы приезжаем «в поле» и месяц-полтора, в зависимости от ситуации и от имеющихся финансовых возможностей, проводим раскопки. Все остальные десять с половиной или одиннадцать месяцев мы обрабатываем находки, они получают музейные номера и вносятся в госкаталог, мы их датируем, ищем аналогии и т. д.

Кроме того, мы все эти находки изучаем, проводим анализы. Скажем, я работаю с Курчатовским институтом — вместе мы изучаем элементный состав находок, технологию их изготовления. Мы же не просто так копаем, лишь ради самого процесса. Пишем научные труды, статьи, организуем выставки, выступаем на конференциях, учим студентов, делаем реконструкции, проводим реставрацию найденных древних предметов. Покой нам только снится.

Ну и кроме того, как начальник экспедиции, я десять с половиной месяцев должен искать деньги для следующего сезона. Потому что, к сожалению, бюджетное финансирование не позволяет в полной мере проводить масштабную экспедицию.

— Из чего складывается смета и откуда поступают средства?

— Мы счастливые люди — у нас есть базовое финансирование, которое выделяет Государственный исторический музей. Мы экспедиция ГИМа, все находки поступают в фонды музея, и какие-то базовые деньги у нас есть. Но, конечно, этих средств на полноценную работу не хватает. У нас есть частные спонсоры — люди, которые могут выделить какие-то средства для оплаты аренды базы и транспорта, на это требуются серьезные суммы.

Есть такая статья расходов, как питание, и тут, к сожалению, ребята, которые приезжают в экспедицию, вынуждены сами скидываться на еду. Единственное, что мы делаем, очень грамотно это все организуем, у нас есть прекрасная кухня и повара — получается достаточно недорого и очень качественно.

Плюс закупки оборудования, но это обычно все идет через бюджет музея. Заранее, через тендер, мы планируем, что будем закупать на следующий год, включая более-менее серьезную технику.

Археология — это не очень дешевая наука, если мы говорим о действительно серьезных работах.

Кроме этого, существуют возможности получения грантов. Сейчас таких вот просто «раскопочных» грантов не очень много, но если, допустим, раскопки помогают решить какую-то серьезную научную проблему, то такой вариант, конечно, тоже возможен.

— Сколько экспедиция успевает сделать за сезон, месяц работы в поле?

— Вопрос очень сложный. Если мы копаем верхние слои, то есть землю и разрушенный культурный слой, работа идет довольно быстро. Но как только ты садишься на какой-то интересный объект… К примеру, в прошлом году у нас десять человек в течение месяца чистили одну улицу. Но зато они идеально зачистили каждый камешек — мы увидели настоящую древнегреческую мостовую со всеми ее маленькими неровностями и водосток, где текли сточные воды… У греков все было цивилизованно — и канализация, и водопровод, и уборка мусора.

Раскопки — не очень быстрый процесс, потому что надо все сделать тщательно, ведь если мы раскапываем какой-то памятник, мы, по сути дела, его уничтожаем. Второй раз раскопать его после нас никто не сможет. Поэтому мы не просто копаем, а все найденное тщательно документируем. Делаем сотни фотографий, чертежи, строим 3D-модели, чтобы это все потом можно было проверить и перепроверить.

Кстати, отчеты о раскопках все археологи сдают на проверку в Институт археологии РАН. И если чей-то отчет плох, то ему просто не разрешат больше копать, не выдадут «Открытый лист» на право проведения археологических работ. За этим очень тщательно следят, чтобы твоя квалификация полностью соответствовала высоким требованиям. Все отчеты хранятся в архиве в Москве, чтобы люди и спустя годы могли с ними работать.

— Если человек сегодня решит заняться археологией, с чего он может начать? Необходимо ли образование?

— Чтобы просто приехать в экспедицию и попробовать свои силы, посмотреть, что это такое, никакого профильного образования не нужно.

У нас работают самые разные люди: школьники, студенты, врачи, журналисты, инженеры, кто угодно — любой человек, кому это просто интересно.

Причем не обязательно уметь возить тачку или копать лопатой, есть работа с кисточкой, есть работа по мытью керамики, есть возможность эту керамику рисовать и т. д. Айтишники у нас тоже очень востребованы, потому что все потихонечку приходит в цифру.

А вот чтобы заниматься какой-то серьезной научной деятельностью, тут, конечно, нужно образование, нужно много лет учиться, изучать методику исследований, керамику, греческую культуру, архитектуру и т. д.

Большая часть литературы — на иностранных языках, потому что античная культура — это все Средиземноморье, и у нас как бы такой периферийный край. Ограничиться чтением книг только на русском языке не получится. Сами книги еще нужно где-то достать, далеко не все можно обнаружить в сети.

— Кто сегодня главный враг археолога? Насколько остро стоит проблема разграбления памятников на Тамани?

— Проблема очень серьезная. В первую очередь это «черные археологи». Если мы работаем месяц, то они работают 12 месяцев в году, причем днем и ночью. Сейчас, конечно, не такие страшные годы, какими были 90-е, все-таки органы охраны памятников и полиция за ними более-менее приглядывают, но все равно разграбления фиксируются часто.

Не менее пагубно то, что очень многие древние памятники находятся на частной земле, где происходят сельхозработы, ведут строительство. По закону это все, естественно, не разрешено, но это случается постоянно. Поэтому памятники продолжают разрушаться и гибнуть.

Например, Семибратнее городище, на котором мы сегодня ведем исследования,— памятник археологии федерального значения, и оно находится на поле, на котором до сих пор ежегодно ведется распашка и высаживают сельскохозяйственные культуры. Соответственно верхние 30 см культурного слоя полностью уничтожены. Мы счастливы, что только хотя бы эти 30 см. Под ними все, слава Богу, пока цело. Но мы должны каждый шаг согласовывать с владельцами земли. К счастью, в нашем случае мы находимся в добрых отношениях, и у нас есть возможность нормально работать.

Но бывают случаи и другие. Например, на городище Стрелка — замечательный античный памятник со рвом, валом. Там возник конфликт с владельцем одного из участков земли — к нам просто приехали и засыпали раскоп техникой. И мы ничего не смогли доказать и ничего не смогли сделать.

— Что мне следует сделать, если я на своем участке земли обнаружил нечто, что выглядит очень старым и ценным?

— Если вы вспахиваете землю и находите древний памятник или старинные предметы, вы должны позвать археологов, чтобы они провели изыскания. Если же вы хотите построить дом, завод, дорогу, по закону вы обязаны получить специальный документ — согласование от археологической организации о том, что здесь провели исследования и ничего не нашли или, наоборот, что-то нашли, но уже все исследовали. У нас есть специальные подразделения — государственные институты и частные конторы, которые занимаются охраной археологией.

Но иногда бывает и по-другому. Экспертиза, раскопки — не самое дешевое мероприятие, все будет сделано за ваш счет. Поэтому встречаются люди, которые стараются уклониться от работы с археологами, информацию замалчивают. А если это уже всплывает на поверхность, ограничиваются уплатой штрафа.

У нас, в принципе, очень хорошие законы в этом плане: все должно исследоваться, объекты культурного наследия ни в коем случае не должны гибнуть, они подлежат изучению, а находки — передаче в музей.

В России много примеров такой работы, последний, буквально грандиозный — трасса Таврида, которая строилась в Краснодарском крае и Крыму. Перед строительством работало множество археологов. Когда возводили Крымский мост, археологи работали и под водой, изучая акваторию пролива. Было открыто множество интереснейших памятников, которые позволили по-новому взглянуть на историю этого региона и в эпоху бронзы, и раннего железного века, и античности, и средневековья.

— Есть ли принципиальная разница в работе вашей экспедиции, экспедиции в Великом Новгороде или экспедиции за рубежом?

— В целом методика едина, но для каждого памятника она имеет свои особенности. Например, раскопки античного памятника и раскопки палеолитического поселения будут очень сильно отличаться. Палеолитические поселения копают скальпелями и ложками, у нас основное орудие — кайло и лопата. В Великом Новгороде другой культурный слой — влажный, насыщенный органикой, что определяет методику работы. Везде разные объемы, разные задачи, поэтому используются немножко разные методы.

Но основа одна: копаем лопатой, потом переходим к какому-то мелкому инструменту, и копаем тщательно, все фиксируем, документируем — это будут делать все.

Что касается сопоставления работы у нас и за рубежом... У нас очень хорошая отечественная археологическая школа. То, что она не хуже любой западной,— это точно. Даже можно говорить, что она кое-где и впереди. Мы, правда, несколько отстаем в техническом оснащении, мы отстаем в финансовых возможностях по сравнению с какими-то западными коллегами. Но по уровню фиксации и документирования памятников мы работаем на мировом уровне. Мне есть с чем сравнивать, я работал в зарубежных экспедициях и сотрудничал с иностранными коллегами. Археологи в России работают на очень хорошем современном уровне.

Беседовал Андрей Егупец