Просмотр новости
Найдите то, что Вас интересует
Спутники
РН
SpaceX
Роскосмос
NASA
СпутникиРНSpaceXРоскосмосNASAПочему России стало легче воевать с НАТО?
Есть неприятный для Запада вопрос, который война в Украине поставила гораздо жёстче, чем любые учения:
что сегодня эффективнее — новый танк стоимостью около $10 млн или тысячи дешёвых дронов?
И это уже не вопрос о конкретном танке.
Проблема гораздо масштабнее: сама структура сухопутной войны за четыре года изменилась настолько быстро, что значительная часть довоенной военной техники оказалась создана для уже исчезнувшего поля боя.
Сразу оговоримся: Россия пока не воевала с НАТО напрямую. Поэтому нельзя утверждать, что российская армия уже получила превосходство над НАТО. Но Россия получила то, чего большинство западных армий не имеет, — несколько лет непрерывной войны против противника, который постоянно насыщает фронт БПЛА и одновременно учится противодействовать им.
И результат этого эксперимента оказался радикальным.
Артиллерия была «богом войны»
В 2022 году война на Украине выглядела ещё вполне привычно.
Артиллерия определяла огромное количество потерь. Снаряды, ствольные системы, РСЗО, контрбатарейная борьба — всё это оставалось основой сухопутного боя.
Теперь ситуация принципиально другая.
Дроны сначала стали глазами артиллерии.
Потом — корректировщиками.
Потом — самостоятельным оружием.
А затем выяснилось, что зачастую дешевле не обнаруживать цель для артиллерии, а сразу уничтожить её дроном.
По данным, приводимым в 2026 году, доля потерь от дронов выросла с менее чем 10% в 2022 году до примерно 80% в 2025-м. То есть за несколько лет произошёл переход от артиллерийского поля боя к полю боя, где главным непосредственным средством поражения стали БПЛА.
Украинская сторона в январе 2026 года сообщала, что более 80% вражеских целей уничтожаются дронами. Это уже не вспомогательная технология. Это новая основа поражения целей.
Именно скорость этой трансформации поражает.
Четыре года.
Не сорок лет военной революции.
Четыре года.
И это касается не только танков
Танк оказался лишь самым заметным примером.
То же самое происходит с САУ.
Самоходная гаубица стоимостью миллионы долларов должна подъехать, развернуться, открыть огонь и уйти до того, как её обнаружат и уничтожат. Но теперь обнаружение происходит значительно быстрее.
Дрон может найти САУ.
Другой дрон — наблюдать за ней.
Третий — атаковать.
И всё это происходит внутри одной сетевой системы.
Поэтому САУ всё чаще становится не самостоятельным «орудием поля боя», а узлом в системе, где основную работу выполняют разведка, связь, БПЛА и высокоточные средства поражения.
То же самое относится к грузовикам снабжения.
К командным машинам.
К средствам ПВО.
К радиолокационным станциям.
К ремонтной технике.
К топливозаправщикам.
Чем дороже и заметнее объект, тем интереснее он становится для дешёвого средства поражения.
Авиация столкнулась с той же проблемой
И здесь начинается самое интересное.
Тактическая авиация не исчезла.
Но она тоже была вынуждена отойти от традиционной модели.
Самолёт стоимостью десятки миллионов долларов не может безнаказанно летать над насыщенным средствами ПВО пространством.
В результате всё больше работы выполняется оружием, которое самолёт запускает с расстояния.
Дальняя авиация остаётся полезной именно потому, что ей не обязательно входить в зону непосредственного поражения.
Самолёт становится прежде всего носителем ракеты или планирующей бомбы, а не непосредственно атакующим объектом.
И это принципиальное изменение.
Платформа отходит назад.
Оружие уходит вперёд.
Вертолёты тоже стали осторожнее
Боевой вертолёт создавался для работы относительно близко к земле и непосредственно над полем боя.
Но поле боя стало прозрачным.
Небольшой дрон может обнаружить движение, передать координаты, а средства ПВО или другой БПЛА — превратить дорогую машину в цель.
Поэтому вертолёт вынужден работать с дистанции, использовать ракеты, укрытия рельефа и крайне ограниченные окна возможностей.
Опять возникает та же закономерность:
дорогая платформа отодвигается от противника, а поражающий элемент становится всё более дешёвым, маленьким и беспилотным.
Поле боя стало прозрачным
Вот здесь находится главный перелом.
Раньше бронетехника могла скрыться от противника просто потому, что противник её не видел.
Теперь увидеть стало гораздо дешевле.
Дешёвый разведывательный дрон может часами висеть над районом.
Данные передаются оператору.
Оператор передаёт их дальше.
Появляется ретранслятор.
Подключается артиллерия, FPV или другой ударный дрон.
И получается совершенно новая система:
сенсор → сеть → решение → дешёвое поражение.
Именно поэтому опасная зона вокруг передовой постоянно расширяется. В 2026 году украинские источники описывали уже 10–20-километровую зону, где движение людей и техники становится чрезвычайно опасным из-за постоянного наблюдения и ударов БПЛА.
А дальнобойные беспилотники позволяют воздействовать ещё глубже.
Это уже не просто «передовая».
Это разведывательно-огневой пузырь, внутри которого любое перемещение требует специальной операции.
И вот здесь возникает вопрос о танке за $10 млн
Существующий танк выбрасывать, конечно, бессмысленно.
Он уже произведён.
Он уже оплачен.
Он может быть модернизирован и использован там, где его броня, пушка и проходимость дают реальное преимущество.
Но производство нового танка — совершенно другой вопрос.
Если за стоимость одной машины можно создать огромное количество дешёвых средств разведки и поражения, то экономическая логика меняется.
И здесь я бы вообще не стал спорить, способен ли один танк уничтожить больше целей, чем один FPV.
Это бессмысленное сравнение.
Сравнивать надо системы.
Один танк — это одна дорогая, многоразовая платформа.
Тысячи дронов — это тысячи потенциальных разведчиков, корректировщиков, средств поражения и ложных целей.
Они расходуются.
Но их можно производить тысячами.
И если тысяча дешёвых аппаратов заставляет противника прятать технику стоимостью миллиарды, уничтожает часть этой техники и парализует её перемещение, возникает совершенно новая экономика войны.
Рыцарские доспехи тоже не были плохими
Это хорошо видно на историческом примере.
Рыцарские доспехи были великолепной технологией.
Они прекрасно защищали от холодного оружия.
Но после появления огнестрельного оружия вопрос изменился.
Доспех не обязательно стал абсолютно бесполезным.
Просто он перестал быть рациональной основой армии.
Никто ведь не говорит:
«Давайте продолжим массово производить рыцарские доспехи — вдруг противник тоже потеряет все свои мушкеты».
Именно так нужно смотреть и на танки.
Не спрашивать:
«Может ли танк быть полезен?»
Конечно может.
А спрашивать:
«Нужно ли нам продолжать массово производить именно столько танков, если среда их применения изменилась?»
Это принципиально другой вопрос.
Танк не умер. Умерла его прежняя роль
Танк ещё нужен.
САУ ещё нужна.
Артиллерия ещё нужна.
Самолёты ещё нужны.
Вертолёты ещё нужны.
Но ни одна из этих систем уже не может существовать в прежнем виде.
Они становятся элементами огромной сетевой системы:
разведка → БПЛА → связь → РЭБ → дальнобойное оружие → артиллерия → бронетехника → пехота.
И всё чаще самым дешёвым элементом этой системы оказывается самым массовым.
Это и есть настоящая военная революция.
Четыре года — и всё изменилось
Самое важное здесь даже не то, что дроны стали эффективнее.
Самое важное — скорость изменения войны.
В 2022 году артиллерия могла давать основную массу потерь.
В 2025-м оценки уже показывают до 80% потерь от дронов.
За несколько лет произошло то, что раньше занимало поколения.
И поэтому оценивать будущую войну по вооружениям 2019 года становится всё опаснее.
Можно иметь прекрасный танк.
Прекрасную САУ.
Прекрасный истребитель.
Прекрасный вертолёт.
Но если противник построил систему, в которой дешёвые сенсоры обнаруживают дорогие платформы раньше, чем те успевают реализовать свои преимущества, качество отдельной платформы перестаёт быть главным вопросом.
Главным становится вопрос экономики системы.
Именно поэтому России сегодня потенциально легче готовиться к войне с НАТО, чем НАТО — к войне с Россией.
Не потому, что российская техника вдруг стала лучше западной.
А потому, что война в Украине стала для России гигантским полигоном практической адаптации к новой эпохе.
И если этот опыт действительно переносится в структуру армии и промышленности, то преимущество может возникнуть не в характеристиках отдельного танка или самолёта.
Оно возникает в способности быстрее производить, быстрее обнаруживать, быстрее принимать решение и быстрее заменять потерянное.
Возможно, главная ошибка будущей армии будет заключаться не в том, что она построила плохой танк.
А в том, что она построила слишком много прекрасных танков — для войны, которой больше не существует.