— Как вы оказались на СВО и какая у вас там специальность?

— Меня призвали осенью 2022 года в качестве рядового. До мобилизации я работал управляющим ресторана, затем менеджером проектов в рекламе, даже сам снимался в роликах известных брендов. В 2023-м стал начальником разведки артиллерийского дивизиона и получил первое офицерское звание. С начала 2025 года и по сей день служу в должности начальника штаба артиллерийского дивизиона. В общей сложности воюю уже почти четыре года. За это время так привык к своему позывному Казанова, что стал забывать, как меня зовут. На вопрос, почему именно такой позывной, всегда шучу: «Потому что очень красивый». Поэтому, когда написал повесть, то подписался РОМ.АН — это и псевдоним, и моё имя, которое дала мне мама.

— Как родилась идея написать книгу и сколько времени ушло на работу?

— В декабре 2025 года погибли два моих близких боевых товарища. В голове крутилось много мыслей. Я решил записывать все беспорядочные суждения, выкладывая их из головы на бумагу, чтобы постепенно её освобождать. Писал в основном по ночам, когда было посвободнее со временем, и справился за один месяц — в январе 2026 года. Затем всё структурировал, добавил объединяющего персонажа со своей историей и отправил жене, чтобы поделиться. Жена убедила меня найти издательство и издать полноценную книгу, что заняло примерно пять—шесть месяцев. У каждого героя повести есть прототипы, поэтому для многих она покажется узнаваемой.

— О чём ваша повесть и как вы собирали материал?

— Это попытка осмысления темы «человек и война» и призыв к военнослужащим обращаться к психологам. Восприятие военной жизни показано с разных сторон, а истории бойцов помогают другим узнать в них себя. Даже если нет явных симптомов ПТСР, таких как плохой сон или повышенная тревожность, проблема всё равно существует и затрагивает окружающих. Для гражданских людей это возможность взглянуть на военных, как на людей, у которых есть свои проблемы и переживания. 

Мне довелось видеть всё и глазами бойца, и глазами офицера младшего звена и командного состава. Поэтому я могу рассмотреть одну и ту же ситуацию с разных ракурсов.

— Кто такой психолог Николай и почему именно он стал главным героем?

— Психолог Николай — связующее звено между всеми военнослужащими, так как хотелось показать СВО с разных сторон, а не рассказывать историю, прожитую одним человеком. Изначально все главы с историями военных были названы по грехам: гордыня, уныние, похоть и так далее. И была явная отсылка к святому Николаю, как посыл, что спасение можно найти через помощь психолога или обращение к религии. Но редактор настоял на изменении названия глав и остались лишь отсылки к чудесам Николая Чудотворца (остановка бури, помощь бедным).

В основу событий, связанных с Николаем, заложена реальная история, произошедшая с Самарским муниципальным депутатом Сергеем Турусовым, когда он защищал девушку от нападения и вынужден был применить травматическое оружие.

Эта история описана для того, чтобы военнослужащие осознавали, что в тылу происходят своего рода «боевые действия» и гражданские тоже прилагают усилия для защиты людей.

— С какими проблемами сталкиваются бойцы при возвращении к мирной жизни?

— Все люди разные, нельзя объединить их одним диагнозом. Кто-то беспокойно спит, кто-то безостановочно ест, кто-то ставит себя выше других и считает, что теперь ему все должны. Я думаю, что благодаря взаимодействию с родственниками в социальных сетях получается смягчить последствия ПТСР и оставаться более-менее социализированными. Но адаптация к мирной жизни всё равно занимает определенное время. Война меняет человека. Другой темп жизни, обстоятельства, в которых в обычной жизни он мог бы и не оказаться, накладывают отпечаток.

Некоторые люди становятся жадными из-за недостатка ресурсов и от того, что не готовы делиться ими. Кто-то может впасть в уныние, бесконечно прокручивая в голове утрату товарищей. 

— Почему вернувшиеся с фронта люди закрываются дома и избегают старых друзей?

— Если мы не говорим про крайние случаи, когда человеку необходима уже психиатрическая помощь, а разговариваем про более бытовые вещи, то у человека, вернувшегося с фронта, другой порог эмоционального восприятия. Возьмём ситуацию, когда дрон врезается в здание. Гражданский человек будет полгода эмоционально рассказывать всем, что видел это своими глазами. А военный отметит: «Не в меня, ну и ладно» — и забудет через пару дней. И для того, чтобы вернуться к общим темам и эмоциональному взаимодействию, нужно время. У кого-то раньше, у кого-то позже, но это проходит.

— Зачем мирному тылу знать правду о войне?

— Понятие «мирный тыл» слишком общее. Если мы говорим про людей, которые помогают фронту, в книге описаны некоторые подробности, о которых человек может просто не задумываться. К примеру, о сложностях постановки на учёт гуманитарной помощи.

Если мы говорим о людях, не интересующихся спецоперацией, то это возможность эмпатийного взаимодействия с бойцами. За четыре года я видел свою жену и детей всего восемь раз по пятнадцать дней. Когда меня мобилизовали, дочке исполнился всего один год, а ещё через год, уже там, на расстоянии, у нас родился сын. Сейчас дочке пять лет, сыну три года, и я, по сути, вообще не знаю, как растут и меняются мои дети, хотя даже на огромной дистанции стараюсь сохранять с ними крепкую связь и любовь.

— Насколько необходимо художественное осмысление СВО?

— Специальная военная операция — это часть нашей истории, которую надо осмыслить, понять и принять. К тому же, считаю, что художественное осмысление СВО не достаточно востребовано. Люди, живущие исключительно мирной жизнью, всячески стараются отгородиться от этой темы. Те, кто находятся в гуще событий, заняты другим делом. И широкий интерес проявится после окончания спецоперации, когда бойцы, как носители историй мужества и героизма будут привлекать внимание к данной теме.  

— Какие проблемы после окончания СВО для жизни ветеранов и для общества вы видите?

— Если государство, лидеры мнений и общество примут активные меры по адаптации, многих негативных последствий удастся избежать. Знаю, люди опасаются, что бойцы будут возвращаться с боевым опытом, не смогут найти достойную работу и будут организовывать ОПГ. Вот только от военных я слышал исключительно желание вернуться домой, к семье, а чем заняться — они и сами найдут.

Лидеры мнений, которых большинство бойцов читает и прислушиваются, могли бы провести небольшой опрос. Например, первый вопрос звучал бы так: если вы военный, считаете ли вы, что бойцам необходимо обратиться к психологу? Второй — если вы военный, считаете ли вы, что именно вам нужна в последующем профессиональная помощь для адаптации?

Уверен, что многие ответят на первый вопрос положительно, но себя будут считать исключительно здоровыми.  

Задача лидеров мнений обратить внимание на данную тему и постепенно дать понять, что обращение за помощью — это показатель силы, а не слабости.

Государство должно обеспечить ветеранов необходимым количеством психологов. А задача общества — принять бойцов, сказать спасибо, где-то проявить терпение, где-то заботу, постараться поставить себя на их место. Основное бремя всё равно ляжет на ветеранов, которые должны осознавать, что на их плечах большая ответственность и от их действий зависят не только их жизни, но и будущее семьи, детей и окружающих.

— Какие пути и решения вы предлагаете в своей книге?

— Единственный путь, который я предлагаю в книге — это пойти к психологу. Потому что в случае, если бы я стал описывать как можно справиться с тем или иным недугом, человек бы просто прочитал и решил, что он уже знает, что необходимо сделать и в походе к профессионалу нет необходимости.

Из заметок психологов я узнал, что участников СВО можно разделить на категории, у каждой из которых есть свои уязвимости: у профессиональных военных — конфликт с несправедливыми приказами; у добровольцев — разочарование в идеалах; у мобилизованных — тоска по семье. Хотя я считаю, что за несколько лет все мы смешались, и самая главная проблема теперь — это несправедливость окружающего мира.

Несправедливо, что командиром может быть офицер, который 15 лет назад закончил военную кафедру и опыта руководства людьми у него нет. Несправедливо, что одни воюют без ротаций, а другие ездят отдыхать в Европу и рассказывают, как у них всё хорошо. Надо принять, что мир несправедлив и единственное, на что человек может повлиять — стать счастливым самому и сделать таковыми окружающих.

— Почему для бойца обычное человеческое «спасибо» важнее любых льгот?

— Потому что мы верим, что наше дело правое. Мы боремся за свою страну и её жителей. И, возвращаясь домой, приятнее слышать, сидя где-нибудь в очереди в больнице, что тебя пропускают без очереди из благодарности, а не по принуждению, со словами: «Опять эти, надо пропустить».

Я бы сравнил это с чернобыльской катастрофой. Она случилась, и тушить пожар или строить саркофаг люди шли не оттого, что им платили двойной или тройной оклад, а потому что негативные последствия необходимо было остановить. И потом все без объяснений понимали, почему участникам ликвидации катастрофы на Чернобыльской АЭС положены льготы. 

Что толку от скидки в пять процентов на билет, если кассир будет это делать с таким лицом, будто ты заставляешь его оплатить из своего кармана и лишаешь его детей игрушек. Зачастую скидку предоставляет государство или бизнесмен, но бойцы взаимодействуют с продавцом, который выражает своё недовольство, и от благого намерения остаётся неприятный осадок.

К сожалению, не все понимают, что могли бы оказаться на фронте, если бы человек, стоящий перед ними, не занял их место в окопе. К тому же, говоря «спасибо», мы обращаемся с добрым пожеланием: «Спаси тебя Бог». И ничего не может быть важнее этого.