У меня остались только воспоминания о детях, с которыми я лежала в больницах. С Любой у нас есть общее фото. Нам тогда было по шесть лет. Она лежала в нефрологическом отделении, а я — в ожоговом. Сначала познакомились наши мамы, потом сдружились и мы: приходили друг к другу на этаж, играли, бегали.

Спустя 20 лет, глядя на эту фотографию, я стала думать: кто эта Люба, как у нее сложилась жизнь?

Я записала видео. За два дня оно набрало 20 миллионов просмотров. Люди начали мне скидывать фото похожих девушек, а потом нашли Любу в соцсетях. Даже прислали номер телефона и попытались сами с ней списаться, скинули мое видео. 

Люба не знала о существовании этого фото, оно было только у меня. Ее мама посмотрела и подтвердила, что мы лежали в одной больнице. Потом Люба мне написала сама. Поскольку запросов было очень много, я нашла ее сообщение не сразу. 

Мы созвонились, обсудили наши эмоции. Для каждой из нас это была неожиданность. Она мне сказала, что сейчас она замужем и больница все еще часть ее жизни. Договорились, что, когда она поедет в Томск, мы встретимся и попьем чайку.

Благодаря этому видео нашлись и другие ребята, которых я встречала в больницах в разные годы.

«Приветствую. Лежала с тобой в больнице году, так сказать, в 2008. Помню тебя очень хорошо, ты, маленькая, ходила с телефоном-раскладушкой, слушала песни и танцевала. Общительная и позитивная девчушка. Мне было 15, тебе — не помню. Помню, что ты лежала с мамой. Тогда я от тебя набралась уверенности и перестала комплексовать из-за своего ожога (шрама на ноге). В интернете наткнулась на тебя, и самой захотелось найти твой аккаунт. Ты большая молодец».

«Мы лежали в больнице однажды, Настя! Я помню тебя. Кажется, в Москве в ЦНИИСиЧХЛ. Наверное, в 2014. Надо же как попалось в ленте! Мы не дружили, так что ты вряд ли меня вспомнишь, но я всегда запоминаю имена и фамилии. В какую красивую девушку ты выросла! Вот уж мир тесен. Я по глупости подала тебе руку познакомиться, я не заметила, что они обожжены. Мне было очень стыдно потом. И было очень тебя жалко, что ты обгорела. Так приятно видеть, что ты взрослая, красивая и уверенная в себе девушка!»

Когда все случилось, мне было четыре года. Мы с моим отцом, бабушкой и дедушкой поехали на праздник в деревню Самусь. Оттуда возвращались в Томск на автобусе. 

По дороге автобус сломался. Было лето. По-моему, июль. Много мошкары. Мы стояли на трассе около леса. Люди вышли из автобуса подышать, погулять. Я вышла вместе с отцом: собирала на поляне цветы и бегала в салон, отдавала их бабушкам.

Водитель рядом с автобусом разжег костер и плеснул туда солярку. Я была недалеко, пламя перекинулось на меня. Пострадала не только я, но мои ожоги оказались самыми сильными: на лице, руках, бедрах — то, что было открыто, то и сгорело. 

Меня тушил отец. Я потеряла сознание. Очнулась уже в попутной машине на руках у бабушки, а потом снова отключилась. Дальше — кома месяц или два, уже не помню.

И все, с тех пор всю жизнь операции, больницы, восстановление. На руках у меня где-то 30 выписок.

В период, когда мне делали первые операции, мы и познакомились с Любой.

Операции надо было делать, и мама не оставляла мне выбора. Не было слова «не хочу», она постоянно говорила: «Поезжай и делай спокойно, потом будешь благодарна». 

Со временем у меня появился ритуал. Перед каждой операцией я скачивала на ноутбук фильмы и потом всю ночь в больнице их смотрела. Сейчас понимаю, что это, наверное, было плохо, потому что организм перед операцией должен отдыхать и набираться сил. Но тогда я думала, что еще высплюсь на операции. 

Любая операция — это переживание. Ты каждый раз ложишься на операционный стол как в первый. Всегда есть риски.

Не могу сказать, что после ожогов я стала воспринимать себя по-другому. Я как была ребенком, там им и осталась. И даже если я подбегала к детям во дворе, а они разбегались, я не думала, что со мной что-то не так. Убежали и убежали. Я не плакала, не жаловалась родителям. 

Поначалу, года три, я училась дома. А после мама и моя учительница попытались влить меня в класс. И сделали это очень хорошо, я считаю.

Учительница все объяснила детям, чтобы меня не дразнили из-за того, что я отличаюсь. Потом, помню, мама вывела меня в лес за грибами. Мы поднялись на какую-то опушку — и ко мне побежали дети. У них, оказывается, был поход, а я ничего не знала. 

Меня позвали к себе: мы ели, разговаривали, играли. Все спрашивали, когда я приду в класс. После такого знакомства мне уже было не страшно идти в школу. 

Меня часто спрашивают, как я смогла принять свою внешность. Не было такого, что я сидела в четырех стенах и страдала: «Почему это со мной произошло?» Я с детства была активная, общительная — и всю жизнь такая. Всегда себя любила. Может, я не анализирую глубоко, конечно… 

Окружающие, естественно, смотрят на меня, но никуда от этого внимания не деться, и привыкнуть к нему нельзя.

Да, в детстве на меня показывали пальцем. Помню, как-то я ехала в автобусе и меня фотографировала молодая женщина.

Я принимаю это как данность, но есть, конечно, внутреннее негодование. Тогда я посмотрела на эту женщину, и она убрала телефон, вышла на своей остановке. 

Встречала женщин постарше, которым не хватало такта, особенно в больницах. Недавно ходила делать флюорографию, и одна медсестра, когда я ей отдавала документы, стала спрашивать: «Ой, а что с тобой? А что с ручками? Это обморожение, да?» Я выбираю такую тактику: чем быстрее расскажу о себе, тем быстрее от меня отстанут. 

После школы я поступила в Томский техникум железнодорожного транспорта, потом — в вуз на управление менеджментом, тоже в Томске. Окончила, уже четыре года работаю в Социальном фонде России, письменно отвечаю на обращения людей по вопросам детских пособий. С одногруппниками и коллегами проблем не было и нет, в техникуме меня даже выбрали старостой. Все относятся ко мне как к обычному человеку. 

Незнакомые, особенно в последнее время, мне писали: «Мне тебя жалко». Я сильно не люблю, когда меня жалеют. Понимаю, что они так говорят из добрых побуждений, и спокойно воспринимаю их слова, но внутри — не люблю. 

Мне комфортно, если люди не делают никакого акцента на моей внешности. Естественно, если им интересно, что со мной, я расскажу. 

Друзья забывают о том, что у меня есть особенности. Например, что у меня нет ушей: они сожжены. Одна девушка, с которой мы дружим уже десять лет, иногда предлагает мне сережки. Я говорю: «Лер, у меня нет ушей, я не могу их надеть». — «Ой, я забыла». 

Естественно, какие-то вещи мне делать неудобно. Я не могу собрать волосы в резинку, всегда кого-то прошу помочь, особенно на занятиях спортом: у меня волосы густые, и обхватить их руками не получается. Да просто что-то делаю медленнее: завязываю шнурки, застегиваю одежду. 

Думаю, мне понадобится еще несколько операций. Есть то, что мне не нравится, что хочется подкорректировать. Последний раз я делала операцию два года назад. Но если до 18 лет это была моя обязаловка, то теперь это выбор. Мама сказала: «Как ты сама решишь, так и поступай». 

Фото: из личного архива Анастасии Селивановой