«Есть актеры, которые как будто рождены для сцены: с детства мечтали играть и до сих пор получают от этого искреннее удовольствие. Я знаю таких людей. А сама часто бываю недовольна собой — мне всегда кажется, что можно сделать лучше».

— Ксения, мы встречаемся в Московском театре «Мастерская Петра Фоменко» — месте, с которым связана почти вся ваша профессиональная жизнь. Вы стояли у его истоков в том самом первом составе?

— Да, молодежь в театре называет нас «основоположниками» или «стариками».

— А правда, что актеров «Мастерской Петра Фоменко» называют «фоменками»?

— Да, так и есть. Мне кажется, нас в первую очередь так и называют — «фоменки». И больше никак.

— Вы в театре уже больше тридцати лет?

— Да, представляете, сколько времени прошло! Когда мы окончили институт в 1993-м, образовался наш театр.

— Эти годы пролетели быстро?

— Нет, не быстро. Так много всего было — и в театре, и в жизни, и в стране.

— За это время не возникало желания уйти в другой театр?

— Нет, никогда. Но периоды были разные. Вначале — невероятный азарт, молодость, энергия, любовь. Потом случались моменты, которые можно назвать выгоранием, когда не понимаешь, что еще можешь сказать зрителю. Очень разные этапы.

— То есть это похоже на долгие отношения — с кризисами и новыми витками?

— Да, как в супружеской жизни: кризисы, счастливые моменты, снова кризисы, снова счастье. И со временем появляется масштаб взгляда — понимание, что это всего лишь очередной этап, за которым будет следующий, потом еще один.

— А что должно произойти, чтобы вы все-таки ушли из театра?

— Даже не знаю. Наверное, что-то совсем катастрофическое, какой-то коллапс. Я не представляю, что это может быть.

— В театр приходят новые поколения актеров. Испытываете ревность?

— Один раз я это почувствовала. Когда Петр Наумович стал набирать стажерские группы и делать с ними новые спектакли. И в какой-то момент я поняла, что он влюблен в них, увлечен ими. Тогда возникло ощущение ревности. Было неприятно.

— Многие актеры, которые годами работают в одном театре, постепенно выстраивают вокруг него всю жизнь: дом, семья, ежедневный ритм так или иначе начинают подчиняться ему. У вас было так же?

— Нет, я бы так не сказала. Просто удачно сложилось, что я живу недалеко, но это скорее случайность. Я не выстраиваю жизнь вокруг театра.

И дети не выросли за кулисами — и, к счастью, не стремятся становиться артистами.

— Я часто замечаю: молодые актеры сегодня говорят «я работаю в театре», а не «служу». Для вас это принципиальная разница?

— Я тоже говорю «работаю». «Служу» для меня звучит слишком пафосно — как будто «я в храме, я служу». Мне это не близко.

Но я спокойно отношусь к тому, что так говорят. В этом есть своя логика. Все-таки актерство требует определенных ограничений: невозможно гулять ночь напролет, не дай бог заболеть, если у тебя спектакль. А в периоды премьерных репетиций жизнь полностью подчиняется театру.

Это, конечно, не сравнить с балеринами или оперными певцами — у них степень самоограничения запредельная. Но и в актерской профессии есть ощущение, что подстраиваешь жизнь под работу. Наверное, отсюда и это «служение».

— Когда актер много лет работает в одном театре, меняется не только репертуар, но и его место внутри этого репертуара: роли юных героинь постепенно остаются в прошлом, появляются другие — требующие иного возраста, опыта, внутренней оптики. Как вы проживали этот переход?

— Такой переход не всегда происходит сам собой. Скорее в какой-то момент приходится себе сказать: «Все, хватит играть молоденьких, когда хромая ходишь за кулисами». (Улыбается.)

Но здесь не существует универсального правила. Все зависит от режиссера, от спектакля — о той меры условности, которая в нем заложена.

У нас идет «Война и мир», поставленная Петром Фоменко, где у всех актеров сразу по несколько ролей. Например, я играю Соню, Лизу Болконскую и Жюли. Это такой принцип: мы как будто читаем книгу. Я, с рыжими волосами, произношу: «Соня была тоненькая брюнетка». И зритель принимает эти правила игры, в которых немолодые актеры изображают подростков.

— В постановке «Семейное счастье» вы заняты много лет. За это время менялось ли ваше внутреннее ощущение роли?

— Очень. Когда спектакль только вышел, мне было легче существовать в юности своей героини — собственного опыта тогда почти не было. Сцены, где героиня обращается к зрителю, давались сложнее: я не чувствовала внутреннего права говорить от себя.

Потом, спустя годы, Петр Наумович предложил мне сместить акценты: вывести для себя на первый план именно ту женщину, которая вспоминает, а сами воспоминания проигрывать легко, на кончиках пальцев. И спектакль сразу зазвучал иначе.

— Не возникает усталости от роли за столько лет?

— Знаете, сейчас получаю от нее колоссальное удовольствие, потому что могу играть по-разному. Накопился опыт, появилась внутренняя свобода, пластичность. Спектакль каждый раз идет по разному — зависит от зрителя, который пришел сегодня, от партнеров, от моего состояния. И мне нравится эта подвижность: я встраиваюсь и могу повести роль так, могу иначе — большое профессиональное удовольствие.

— Часто актеры говорят, что театр дает то, на что не способно кино: мгновенный отклик. В кино ты снялся и ждешь результата, а на сцене все происходит здесь и сейчас.

— Конечно. В театре огромная ответственность: ты выходишь на сцену — и все, вот ты и зритель. Очень многое зависит лично от тебя: как сыграешь, куда поведешь спектакль, какую энергию задашь.

В кино — ощущение непредсказуемости: никогда до конца не понимаешь, каким будет итог. Он складывается из множества составляющих — режиссер, монтаж, работа оператора, от актера мало что зависит. Не скажу, что он становится марионеткой, но с ролью в итоге могут сделать все, что угодно.

— А правда, что зритель каждый раз разный? Что зал может меняться от спектакля к спектаклю — и это зависит от дня недели. Например, во вторник — зритель один, в воскресенье — другой?

— Да, правда. Но я бы не стала это жестко привязывать к дням недели. Скорее — к временам года.

Летом зритель как будто оттаивает, становится более открытым, восприимчивым. А зимой — наоборот: темный вечер, холод, люди приходят усталые, через снег, через усилие... Это ощущается.

— Складывается впечатление, что театр для вас остается главным — пространством, в котором вы живете и чувствуете своего зрителя. А кино присутствует выборочно. Это осознанная избирательность?

— Кино для меня началось довольно поздно, потому что в 90-е годы практически ничего не снималось, киноиндустрии как таковой не было. Моему поколению актеров не повезло — «золотой» возраст прошел мимо кинематографа.

Потом был период, когда я отказывалась от съемок, потому что уровень материала казался мне несопоставимым с театром. В театре есть возможность работать с большой литературой, с драматургией, с великими режиссерами. Это совсем другой масштаб текста, другой уровень погружения. И этим действительно хочется заниматься.

В кино очень много сиюминутного — того, что появляется быстро, делается быстро и так же быстро исчезает.

— Как вы в таком случае выбираете проекты? Что должно совпасть?

— По-разному. Сейчас я стала доверять больше состоянию, настроению и интуиции, а не холодному расчету.

Импульсы каждый раз разные. Иногда хочется сменить среду, буквально зашвырнуть себя в новые обстоятельства. Иногда нужно заработать. Иногда становится скучно. Причины бывают самые разные, и сейчас я отношусь к этому легче, без прежнего максимализма.

— Вы смотрите проекты, в которых снимаетесь?

— Как правило, нет. Кое-что могу посмотреть, но это скорее исключение.

И дело даже не в том, что для меня процесс важнее результата, хотя в какой-то степени это так. Просто я очень боюсь смотреть на себя на экране. Для меня это сильный внутренний стресс, с которым я пока не умею справляться. Мне проще не смотреть, чем переживать это напряжение.

— А близкие? Они смотрят, обсуждают?

— Мама смотрит все. Она очень внимательный зритель: костюмы, прически, реквизит — все контролирует. А если говорить про актерскую работу — она всегда в восторге.

Дети, честно говоря, почти не смотрят.

— Почему?

— Думаю, это во многом мое влияние. У нас дома нет культа актрисы Кутеповой. Мне это неблизко, и, наверное, дети это просто переняли. Они к моей профессии относятся спокойно, без какого-то особого интереса, и, честно говоря, я этому рада.

Хотя были моменты, когда сама просила их прийти в театр, если понимала, что спектакль скоро уйдет из репертуара, а для меня он важен: хотелось, чтобы они увидели, чтобы осталось в памяти.

— А когда они в зале, ощущения меняются?

— Конечно. Я начинаю жутко волноваться, почти паникую.

— Сильнее, чем перед незнакомым зрителем?

— Намного. Если вдруг я буду плохо играть, мне становится грустно не из-за их реакции — они все равно будут восхищаться, — а из-за собственного ощущения, что я могла лучше.

— То есть вы человек рефлексирующий?

— Да, в нашем деле без этого невозможно.

— В одном из интервью вы сказали очень честную фразу: «Мне часто кажется, что я ошиблась с профессией». Что за ней стояло?

— Есть актеры, которые как будто рождены для этой профессии: в детстве они мечтали играть на сцене и сейчас получают от этого искреннее удовольствие. Я знаю таких людей. А сама часто бываю недовольна собой — мне всегда кажется, что можно сделать лучше. Думаю, что могла бы реализоваться и в других сферах.

— В каких, например?

— Я всегда очень любила рисовать, обожаю архитектуру и дизайн. И еще во мне есть совершенно неожиданная сторона. У нас дома с мужем распределение обязанностей: у меня — ящики с инструментами, а у него — кастрюли на кухне. Пазл сложился идеально.

— То есть если бы в актерстве вдруг случилась пауза, вы бы не пропали?

— Все-таки пропала бы. Я сейчас говорю скорее о том, что во мне есть такая природа, и она часто проявляется. Я с удовольствием хватаю плоскогубцы или шуруповерт, но это не значит, что могу отказаться от актерства.

— А готовка, домашнее хозяйство — это не ваша территория?

— Ой, нет. Готовить я не умею, а от уборки у меня портятся настроение и характер: сразу превращаюсь в фурию. К счастью, у нас есть помощница по дому.

— Вы сказали, что рады, что дети не пошли в вашу профессию. Почему?

— Потому что она очень зависимая и во многом несправедливая. Сильно зависит от случая, от везения, от людей, от обстоятельств. И при этом требует колоссальных усилий и часто очень травмирует.

Я знаю эту сторону изнутри и, честно говоря, не хотела бы такого для своих детей. Хочется, чтобы у них было больше стабильности и независимости.

— А какие сферы выбрали ваши дети?

— Лида рисует, она художник. Родилась с карандашом в руках. С самого детства рисовала, рисует и будет рисовать.

Однажды, когда я была на гастролях, дочка сама взяла няню, пришла в художественную школу и поступила. Я даже не знала. Это было удивительно: ее словно сама природа подтолкнула. Сейчас учится в Британской высшей школе дизайна. По-моему, она счастлива.

Вася учится на продюсерском факультете. И мне кажется, это тоже его направление, если все сложится. Он очень хорошо считает деньги — в отличие от меня, например. В начальной школе меня однажды вызвала учительница и сказала: «Вы знаете, они с другом покупают большую бутылку кока-колы или фанты, разливают по стаканчикам и продают». Я тогда подумала: не может быть, какой ужас! Так что, думаю, он идет правильным путем.

— Вы не боитесь однажды потерять интерес к профессии?

— Уже поздно.

— Все, встали на рельсы — и дальше только вперед?

— Я бы не сказала, что «встала на рельсы». Но куда уже сворачивать? Если бы вы задали мне этот вопрос лет пятнадцать — двадцать назад, я бы, наверное, задумалась. А сейчас вообще-то уже пенсионер.

— Сейчас же пенсионный возраст сдвинули...

— В театре актеры выходят на пенсию раньше. Работа вредная.

— Вы прожили в профессии большую жизнь — в театре, в кино. Не возникает внутренней потребности передать этот опыт кому-то дальше?

— Если коротко — нет. Но я много об этом думаю. Мне в жизни очень повезло с учителями. Я понимаю, насколько это важно было для меня. Учитель с большой буквы — абсолютная ценность.

Многие мои однокурсники сейчас преподают, кто-то уже набирает свои курсы. Я смотрю на них с большим уважением. Но когда думаю про себя, понимаю: у меня с годами в профессии становится больше вопросов, чем ответов... А чтобы учить, нужно это все как-то структурировать, иметь внутреннюю систему, понимать, что именно ты передаешь. И главное — это огромная ответственность.

— Потому что потом звучит: «мой мастер»...

— Да. Такую ответственность на себя мне пока страшно брать. У меня скорее больше неясности, чем ясности.

И есть еще одна вещь, которая меня настораживает. Студенческий возраст — восторженный, молодые люди очень доверчивы. И конечно, это большое искушение, когда тебя слушают и ловят каждое слово. Есть в этом опасность тщеславия. Можно так увлечься собой, так полюбить слушать себя...

— У вас есть сестра-близнец Полина. Вы обе работаете в одном театре, обе снимаетесь в кино — и, несомненно, вас до сих пор иногда путают. За прошедшие годы вы научились относиться к этому спокойно или такие ситуации все равно бывают неловкими?

— Это совсем не раздражает. Более того, мне иногда просто лень что-то объяснять, когда подходят на улице и говорят: «Ой, вы же снимались в «Дальнобойщиках». Ну что, буду сейчас долго рассказывать, что я — это не я? Поэтому говорю: «Да, спасибо большое».

У мамы есть наши детские фотографии, и там подписано: «П» и «К», чтобы нас различать. Если родители путали, то что уж говорить обо всех остальных.

Петр Наумович, например, нас вообще не различал, и из-за этого я иногда попадала в непростые ситуации. Я его невероятно боялась. Помню, натыкаюсь на него в театре, он начинает мне что-то говорить, делать замечание, а я понимаю: обращается не ко мне, а к Полине и говорит о какой-то ее работе.

И у меня внутри сразу возникало двойственное чувство. С одной стороны, страшно — все-таки Петр Наумович. А с другой, я понимала: если сейчас скажу «Это не я, я Ксения», он сам окажется в ужасно неловком положении. А он был невероятно деликатным человеком. Поэтому я просто стояла и выслушивала все за Полину, чтобы его не смущать. И такое бывало довольно часто.

— В кино вы с сестрой не оказываетесь в ситуации конкуренции? Все-таки можете претендовать на похожие роли...

— Почему-то нет. Бывали случаи, когда Полина не могла по графику, и тогда предлагали мне ее роль или наоборот. Но чтобы нас одновременно звали на одну и ту же роль и мы пробовались параллельно — такого не было ни разу.

— А профессиональной ревности между вами не бывает? Например, Полина снимается в большом, интересном проекте, у нее яркая роль. Не возникает мысли: «Я тоже могла бы быть на ее месте»?

— Нет, не возникало. Если я вижу Полину на экране и понимаю, что это хорошо сделано, могу только порадоваться.

— То есть вы можете смотреть ее работу и оценивать именно с актерской точки зрения?

— Конечно. Могу подумать: «Как здорово. Круто! А кто режиссер?»

— А как вы восстанавливаетесь? После спектаклей, съемок — как возвращаете себе равновесие?

— У меня есть дача, которую я все время ремонтирую. (Улыбается.)

— Что-то сажаете, ухаживаете за садом?

— Нет, ничего не сажаю. У нас там все зарастает, трудно к дому дойти. Честно говоря, эта дача — скорее постоянная головная боль: то что-то протекает, то котел ломается... Бесконечный процесс.

Мне помогает одиночество. Съемочная площадка для меня все-таки стресс: много незнакомых людей, внешних раздражителей, информации. Я очень устаю от этого.

И когда таких периодов становится с избытком, мне нужно просто замкнуться, побыть одной, посидеть дома — и постепенно возвращается баланс. Я вообще люблю одиночество.

— Вы сейчас можете сказать про себя в профессии: «я на своем месте»?

— А что вы вкладываете в это понятие?

— Что играете и снимаетесь именно столько, сколько хотите, и там, где вам важно...

— Нет, я бы так не сказала.

— Чего вам не хватает?

— Мне хотелось бы больше играть в театре. Сейчас играю меньше: какие-то спектакли ушли из репертуара по разным причинам. А новая работа — это всегда решение, на которое нужно внутренне согласиться. Не хочется участвовать в том, что не откликается.

А в кино мне хотелось бы чаще встречаться с большими режиссерами. Такие встречи были, но хочется больше.

— Приходилось ли чем-то жертвовать ради работы?

— Я жертвовала временем с детьми. Хотя, когда они были совсем маленькие и мы много гастролировали, старалась брать их с собой. Но есть другое чувство — не столько вины перед ними, сколько ощущение, что я сама что-то недополучила. Сейчас понимаю, что нужно было больше просто быть рядом: смотреть на них, любоваться, как они спят, как дерутся, как смеются, как растут. Театр занимал очень много времени. Но тогда это было необходимо.

— Ксения, если оглянуться на свою жизнь, за что вы можете себя по-настоящему похвалить? Чем гордитесь больше всего?

— Наверное, тем, что у меня есть дети. Тем, что сначала родился Вася, а потом Лида. Это то, чем я горжусь безусловно.

— А по какому периоду вы скучаете больше всего?

— Наверное, все равно все упирается в детей — в то время, когда они были маленькими. Вот по тому времени я скучаю. Сейчас они уже взрослые: Васе двадцать три, Лиде двадцать.

Я хорошо помню момент, когда вдруг поняла: ребенок вырастает, и у тебя больше нет полного доступа к его внутренней жизни. Ты уже не знаешь до конца, что он чувствует, о чем думает, что у него внутри. Дети начинают обретать свою территорию, и это очень больно.

Поэтому, когда Вася или Лида подбегали ко мне и начинали что-то рассказывать, а я, допустим, уставшая, говорила себе: «Ксения, держи этот момент. Таких мгновений осталось не так много. Запомни это. Не убегай». Потому что это был прекрасный разговор с дочерью и прекрасная минута с сыном.

Я очень люблю в айфоне функцию «Воспоминания»: вдруг всплывают фотографии из каких-то уже почти заоблачных времен — дети маленькие, совсем малюсенькие. Вот эти моменты люблю. Люблю вспоминать их такими.

— Зато впереди, возможно, новый этап — внуки. Говорят, это совсем особое чувство.

— Я жду. В режиме ожидания. (Улыбается.)

— Вы верите в судьбу — в то, что какие-то встречи и повороты в жизни предопределены? Или вам ближе мысль, что человек сам делает свой выбор и сам творит свое счастье?

— Хочется верить, что ты все-таки в какой-то степени хозяин своей жизни и своего счастья тоже.

Беседовала Екатерина Филимонова