«Я отношусь к балету просто как к профессии. Это не вся жизнь, не крайняя ее точка, не последний вздох. Это всего лишь танец», — признается звезда балета, заслуженный артист России Иван Васильев.

— Иван, одно ваше выступление посмотрели три миллиарда человек!

— Вы об открытии Олимпиады в Сочи, где я танцевал в сцене «Первый бал Наташи Ростовой»? Да, это было что-то невероятное, я испытал такую неподдельную гордость за свое Отечество! Когда церемония закончилась, отправился в отель — собирать чемодан. Уже сел в такси, чтобы ехать в аэропорт и лететь в Москву. Вдруг звонок: «Иван, вы приглашены на встречу с Владимиром Владимировичем...» На этой встрече с президентом я был в компании Светланы Захаровой, Дианы Вишневой, других замечательных артистов — мы здорово пообщались. А Владимир Владимирович, когда пришел, поздравил нас и сказал, какие мы все замечательные.

— У вас ведь юбилей: ровно двадцать лет назад 17-летнего выпускника Минского балетного училища Ваню Васильева пригласили в труппу Большого театра, причем не в кордебалет, как это принято, а сразу на ставку солиста. Уникальная ситуация!

— До этого я отказывался, причем дважды. В 15 лет я завоевал золотую медаль на Международном конкурсе артистов балета в Москве (до этого у меня были призы в Харькове и Варне). И через какое-то время меня позвали на разговор по поводу работы в Большом. Но тогда я выступал на своем очередном конкурсе «Арабеск», художественным руководителем которого является легендарный танцовщик Владимир Васильев. Это соревнование, к слову, я тоже выиграл. В общем, приехать в Москву не смог.

Вскоре мне позвонили из театра во второй раз, но начинались госэкзамены в училище. Когда же позвонили снова и сказали, что купили мне билет в Москву, понял, что испытывать судьбу больше не следует. Приехал, поговорил с руководством Большого, мне сразу предложили стать солистом. Конечно, я согласился. И вскоре уже танцевал главную роль — Базиля в «Дон Кихоте».

— Не просто главную роль, а труднейшую! И это в 17 лет! В Большом ничего подобного не было ни до, ни после...

— В этой же роли вскоре выступил на закрытии гастролей Большого в Баден-Бадене. Тогда и заработал первые серьезные деньги, на которые заменил в родительском доме всю бытовую технику.

— Кстати, в те годы вас спрашивали о родстве «с тем самым Васильевым»?

— Да, к тому же у моего папы имя и отчество совпадает — Владимир Викторович. Сейчас люди, интересующиеся балетом, конечно же, знают, что мы с легендарным танцовщиком просто однофамильцы. А тогда однажды произошел просто анекдотический случай. Мне позвонили организаторы балетного конкурса и попросили выступить на заключительном гала-концерте. Я сказал, что не смогу — в этот день занят. Вдруг слышу: «Тогда, может быть, ваш папа согласится посидеть у нас в жюри?» Я ответил: «Возможно, но квалифицированно оценить он сможет лишь военную выправку и строевой шаг». В трубке — гробовое молчание. Пришлось объяснить человеку, что мой отец не звезда балета, а капитан советской армии.

— Вы рассказали «настоящему» — балетному — Владимиру Викторовичу Васильеву про эту ситуацию?

— Да, и мы оба над ней посмеялись. Он сам шутит, что «нас, Васильевых, — как собак нерезаных».

— Ваша карьера развивалась невероятно стремительно: в 21 год стали самым молодым премьером в истории Большого театра. В чем секрет: вы такой везунчик или тут присутствуют сверхспособности?

— Мне повезло, что я не искал себя, сразу почувствовал, чем хочу заниматься. А еще мне всегда хотелось быть лучшим в том, за что берусь. Не выделиться, не похвалиться, а именно добиться своей цели. Самым главным конкурентом в моей жизни всегда был, есть и буду я сам. И соревнуюсь я только с самим собой...

В детстве мне не хотелось играть на компьютере, болтаться по улице. В свободное от занятий балетом время снова бежал в репетиционный зал, чтобы отработать сложное движение, попробовать сделать новый, более трудный элемент. А еще я ходил практически на все балетные спектакли в том городе, где жил, чем удивлял одноклассников. Мол, зачем смотреть одну и ту же постановку? Но ведь исполнители там разные, и всегда есть чему поучиться.

Что касается данных, то, когда я еще занимался в ансамбле народного танца, один педагог говорил маме: «Ну куда ему в балет? У него короткие ножки, маленькие, толстенькие...» Да, есть определенный стандарт танцовщиков — чтобы повыше, ноги подлиннее. Но рост в балете — это совсем не главное. Владимир Васильев, Рудольф Нуреев были невысокими, а танцевали гениально.

Зато я занимался с ребятами, которые были старше меня на два года, и обгонял их. И потом, когда уже работал в театре, всегда, если это допускала хореография, усложнял прыжки, пируэты. Для меня чем сложнее, тем интереснее, потому что препятствия делают нас сильнее — для их преодоления требуется поднапрячься. А повторяться, останавливаться — значит деградировать.

— Но чем сложнее прыжок, тем выше риск травмы. А для артиста балета это порой конец карьеры!

— Меня это никогда не останавливало. На самом деле травмы и боль — это наш постоянный спутник, наш друг. Не бывает, чтобы артист балета утром встал — и у него ничего не болит, нигде не тянет. Это миф. Болит всегда!

— И что вы делаете в таком случае?

— Завтракаю и еду в театр, на ежедневный класс... Помню, однажды на репетиции в Большом с моим педагогом Юрием Кузьмичом Владимировым мы попробовали какое-то новое движение. Я поскользнулся и с грохотом распластался прямо у его ног. Испуганная концертмейстер вскочила: «А-а-а, что это?!» А Юрий Кузьмич медленно так на меня посмотрел: «Все нормально?» Я кивнул: «Да!» И он: «Понятно, вынос тела не состоится». Потому что он прекрасно знал, что травмы — это неотъемлемая часть нашей профессии. Всегда, когда он мне говорил: «Ну куда ты с больной ногой идешь сегодня танцевать?» — я отвечал: «А вы с больной ногой разве не танцевали?» И он соглашался.

Мне еще повезло, что у меня достаточно высокий болевой порог. И я не раз прямо на сцене вправлял себе «вылетевшее» колено (у меня гиперподвижные суставы, этот синдром называется «дисплазия»).

— А что, возможно вот так вернуть колено на место?!

— У меня очень эластичные мышцы, так что возможно. В 2009 году я танцевал в Санкт-Петербурге в программе «Короли танца» — вместе с Николаем Цискаридзе, Дэвидом Холбергом, Денисом Матвиенко, Хоакином Де Луцем и Хосе Мануэлем Карреньо. До этого у меня были тяжелые гастроли с Михайловским театром в Америке, и колено не выдержало нагрузки. Танцую сольный номер «Лабиринт одиночества» — и оно вылетает: надрыв крестообразной связки. Но я смог его вправить. Правда, на следующий день поучастовать в этой же программе в Москве уже не получилось. Но через две недели танцевал в Лондоне в «Лебедином озере».

— А операции были?

— Одна, из-за нее не выступал полгода. Плечо у меня «вылетало» несколько раз, но я его всегда мог подправить. Но тогда оно вылетело уже конкретно: оторвалась мышца, которая держала сустав. Если не сделать операцию, то при следующей травме он мог бы разрушиться...

Театр — это вообще непредсказуемое, живое дело, на спектакле может произойти что угодно. Помню, танцевал в Новосибирске «Баядерку». Во втором акте отпрыгал первую часть сцены и, видимо, подустав из-за перелета и разницы во времени, расслабился. Стою в глубине сцены, недалеко моя партнерша, перед нами танцуют девочки. Я еще подумал: «Как они хорошо прыгают!» И тут осознаю, что никогда этого кусочка у девочек с этого ракурса не видел, потому что сам в это время должен танцевать — с партнершей. То есть я пропустил свое начало! Даю руку балерине и шепчу: «Идем дальше...» Ну и ничего страшного не случилось.

А на гастролях с Большим в Амстердаме я забыл порядок танца в страстном дуэте с Фригией в «Спартаке»...

— В балете, который до этого танцевали десятки, если не сотни раз!

— Да! Опустил Нину Капцову с поддержки и вдруг понимаю, что у меня перед глазами чистый лист, блэкаут. Такое у каждого артиста хоть раз в жизни, да было. Влюбленно глядя в глаза Фригии, шепчу ей: «А что дальше?» Ниночка немножко опешила и тихо говорит: «Вниз». То есть нам надо идти к авансцене. Тут я все вспомнил и благополучно дотанцевал. Но в эти миллисекунды, когда забыл текст, становится жутковато.

Бывают просто комические ситуации. В Париже танцевал с Наташей Осиповой, причем мы закрывали концерт. Когда находился на авансцене, моя нога попала на скользкое место и я упал прямо на пятую точку. Но быстро оттолкнулся от сцены, вскочил и сразу же начал крутить пируэт. За кулисами все заржали: такое нелепое падение, причем на обычном шаге, да к тому же прямо «на носу» у зала. Когда за кулисами ко мне подошла знаменитая балерина Наталья Романовна Макарова, она с улыбкой сказала: «Ваня, я в первый раз видела, чтобы вот так, с попы, сразу сделали пируэт».

И с костюмами бывают накладки. Прилетел на концерт во Францию, а чемодан с нарядами где-то застрял. Пришлось взять чужое трико на два размера больше, завязать обычную белую рубашку узлом на талии и в таком виде танцевать па-де-де из балета «Пламя Парижа». Но самое интересное, что перед началом устроители концерта мне сказали: «Мы пишем сегодняшнее представление». Я возмутился: «Но у меня ЧП с костюмами, это снимать нельзя!» В итоге все-таки сняли, запись вышла.

— Вы уже упомянули, что хотели танцевать с самого детства. При этом семья у вас не балетная. И родились вы далеко от «культурных центров»...

— Да, в поселке Тавричанка в Приморье, на берегу Амурского залива. Так далеко служил мой папа. До сих пор помню и военный городок с казармами, и сарайчик, где сушил рыбу наш сосед — у нее был изумительный запах, и дикого кабана, который однажды забежал на территорию части и метался по ней. Мама потом нас с братом (Витя старше меня на два года) пугала: «Будете хулиганить — он утащит вас в лес!» Особенно она боялась, что мы бегаем на болото неподалеку. Но нас с братом просто так не напугаешь! Заводилой в нашем тандеме был Витя, а я считался пай-мальчиком, но все равно по гаражам прыгал с удовольствием.

А когда мне было четыре года, папу перевели служить в Днепропетровск. И вот там мама отдала брата в ансамбль народного танца «Огонек». Я случайно попал на репетицию и начал лихо повторять за ребятами движения. Мне было всего четыре года, таких малышей в ансамбль не брали. Но педагоги, видя мое рвение, разрешили посещать занятия. В пять лет я уже выступал как солист, отплясывал гопак и цыганский танец. Как же мне все это нравилось!

— А когда в вашей жизни появился классический балет?

— Лет в десять, когда попал на спектакль в местном театре оперы и балета. Вот тогда сразу понял: это то, чему хочу посвятить жизнь! Поступил в хореографическую школу, а когда исполнилось 12 лет, показался в Минское хореографическое училище. Вместе с ребятами-одногодками встал к станку и... выдал все, что умел. Педагоги сказали: «В своей возрастной категории тебе делать нечего». И я учился с ребятами, которые были старше меня на два года. Кстати, через год в это училище поступил и мой брат (потом его приняли в Большой театр).

— Не конкурировали с ним?

— Вы что! Мы одна кровь, одна семья: родители (я их давно перевез в Москву), брат (у него трое детей), я (у меня двое — дочь и сын).

— Иван, многие балетные артисты всю жизнь служат в одной и той же труппе. А вы, отработав шесть лет в Большом, ушли в Михайловский. Но и там не остались надолго. Почему?

— Когда все течет по привычному руслу и мне становится слишком комфортно, хочется все поменять. Имею в виду прежде всего репертуар. В Большом меня видели только в героическом репертуаре. А хотелось попробовать себя и в романтических ролях — в «Лебедином озере», «Спящей красавице», «Жизели»... Поэтому и работал в разных странах, в разных театрах, включая Ла Скала, Американский театр балета (ABT) в Нью-Йорке. При этом в Большом продолжал выступать как приглашенный артист. Большой я очень люблю: это же мой первый театр, мое начало...

— Вы же успели поработать с Григоровичем...

— Как артист, я воспитывался на балетах Юрия Николаевича Григоровича. Феномен этого творца в том, что он ставил большую, многоактную форму сюжетного спектакля. Это потрясающие спектакли, которые требуют от артиста не только большой технической подготовки, но и внутреннего наполнения. Если ты «пустой», то в балетах Юрия Николаевича станцевать не можешь, это будет ужасно выглядеть. Для Григоровича главным было, что артист несет зрителям в этой роли. А я люблю, когда в балете есть сюжет, смысл, когда хореографы думают не только о том, насколько прямо или чуть по диагонали будет стоять твоя стопа. Когда от артиста требуют лишь схематического исполнения заданных движений, я абсолютно не согласен. Юрий Николаевич мог менять движения для того или иного артиста, и это не влияло на общий смысл спектакля. А современные хореографы очень часто акцентируют внимание именно на движениях, считают, что они колоссально важны. На самом деле важны сюжет, мысли, чувства, которые вкладывают балетмейстер и исполнитель.

Не случайно в наших дипломах написано — «артист балета». В первую очередь мы артисты. А танцы — это дело такое: кто-то вертится вправо, кто-то влево, у кого-то лучше кабриоли, у кого-то револьтад. Это все технические элементы, которые можно подстроить, изменить. Если посмотреть записи золотого века советского балета, в том же «Спартаке» видно, что все артисты того времени делали движения чуть по-своему, по-разному. Юрий Николаевич всегда так работал. И эта его связь с артистами и позволяла ему создавать спектакли, которые будут жить вечно.

— А что вы репетировали с Григоровичем?

— В 2008 году отмечалось 40-летие легендарной постановки балета «Спартак» Юрия Григоровича. Было решено, что в каждом из трех актов выйдут свои исполнители четырех главных партий. На первый, самый сложный акт Юрий Николаевич утвердил меня (а дальше танцевали Денис Матвиенко и Александр Воробьев). Он вызвал меня на репетицию, и мы прошли весь акт. Причем с его подачи мы даже усложнили некоторые прыжки: он всегда был только за такие изменения, если это выглядело убедительно. Мне тогда было 19 лет. А вскоре я уже станцевал «Спартака» целиком.

— Вы исполнили множество ролей. А можете назвать самую любимую?

— Нет, не могу. Все роли любимые, дорогие, потому что в каждой долго ковыряюсь, каждая растет вместе со мной. Базиль в «Дон Кихоте» в мои 17 лет и теперешний — это уже два разных персонажа, поскольку я становлюсь старше и мой персонаж тоже...

Самое для меня страшное — когда роль не интересна и ты должен вымучивать персонажа. Вот это ад! Но, по счастью, я не работаю над спектаклями, которые мне не нравятся.

— Какой самый трудный момент был в вашей карьере?

— А вы знаете, я считаю, что и не было тяжелых моментов. Может, оттого, что никогда не думал, что мне всегда должно быть легко. Кто это мне обещал такое?! Проблемы, которые встречаются на нашем жизненном пути, неотъемлемы. И это только лишь закалка, проверка твоих сил. Никогда не будет тебе дано вынести или испытать больше, чем ты сможешь.

На самом деле я отношусь к балету просто как к профессии. Это не вся жизнь, не крайняя ее точка, не последний вздох. Это всего лишь танец. По большому счету, жить стоит ради семьи. Могу это ответственно заявить как молодой отец. Когда появляется ребенок, тогда понимаешь, ради чего и ради кого ты рвешь связки и мышцы, корпишь в зале, придумываешь новое, вообще пытаешься что-то создать. Если у тебя хорошая семья, крепкий тыл, то ты все сделаешь для них. Когда начинаю испытывать какую-то неуверенность, сомнение в том, что делаю, иду к жене. Таня меня успокоит, поддержит. И я вновь чувствую, что в этом мире мы можем все.

— Если ролей и театров у вас было много, то своим главным педагогом вы всегда называете одного человека — выдающегося танцовщика Большого театра, первого исполнителя главной роли в легендарном спектакле Григоровича «Иван Грозный» Юрия Кузьмича Владимирова...

— В балете роль педагога очень велика, у нас же все передается «из ног в ноги». А в моей профессиональной судьбе этот человек сыграл колоссальную роль. Ведь я попал к нему в 17 лет. И все мое взросление прошло под строгим взглядом Юрия Кузьмича. Он стал для меня примером настоящего мужика — человека, который не бросает слов на ветер и за которым стоят не какие-то размышления или обещания, а поступки.

Когда я появился в театре, он уже не брал новых ребят, работал только со «старыми» своими учениками. Я долго ждал, чтобы он меня посмотрел. Мне тогда помог Михаил Леонидович Лавровский, который помнил меня по международному конкурсу артистов балета. В один прекрасный день он сказал: «Выписывай репетиции, а я приведу Юрия Кузьмича». И вот выписываю я репетицию «Дон Кихота»: написал «Лавровский, Владимиров, Васильев» — трио громких, знаменитых балетных фамилий...

На той репетиции Михаил Леонидович все время меня хвалил. Говорил Владимирову: «Юра, ну смотри, какой Ваня молодец, сейчас сделает в точь-в-точь как ты». Но Юрий Кузьмич молча посмотрел всю репетицию. А в конце встал и сказал мне: «А руки-то свои ты видел? Чего размахался здесь?» И я понял, что это мой педагог. Потому что он смотрит не на то, что хорошо, а на то, что можно сделать лучше. Так мы начали работать и вместе прошли с ним мою всю карьеру.

Юрий Кузьмич был строгим. Если говорил: «Нормально», а это случалось очень редко, — значит, ты сделал все правильно. «Молодец» в его устах — просто потолок. А самым суровым наказанием для меня было его... разочарование. Когда я это видел, сильно переживал. При этом он мог наорать, но только когда защищал перед кем-то своего ученика. Такое случалось редко и означало, что произошло что-то совсем из ряда вон.

— А как вы реагировали на его замечания?

— Мы с ним оба Козероги, оба безумно упертые, и оба понимали, что не стоит ввязываться в дискуссию, когда ты не переспоришь оппонента. Поэтому мы с Юрием Кузьмичом часто оставались каждый при своем...

Ценнейшая особенность Владимирова как педагога в том, что он никогда не лепил из ученика себе подобного. Многие учат молодых танцовщиков «по себе». А Юрий Кузьмич и сам был уникальным артистом, и работал с каждым учеником, со мной в том числе, как с уникальным артистом. Он добивался, чтобы человек вложил в роль свое нутро, чтобы станцевал так, как будто это он сам так хочет сделать, прыгнуть, — и тогда происходящее на сцене приобретает совсем другие краски.

Юрий Кузьмич ушел из жизни год назад. Представляете, в один день с Григоровичем, вот такое печальное совпадение. И сейчас я готовлю вечер, посвященный памяти моего педагога, он пройдет 28 сентября на Исторической сцене Малого театра. Собираем звезд, которые работали с Владимировым, которые его любят. Воссоздаем его коронные вещи. Например, в программе будет па-де-де Голубой птицы из «Спящей красавицы». Я сам буду много танцевать: па-де-де из «Пламени Парижа», па-де-де из «Дон Кихота» — с него началась наша с Юрием Кузьмичом работа, одноактный балет «Весна священная» в хореографии Василёва и Касаткиной, который я с ним готовил. И еще хочу показать сольный номер, который поставил уже после ухода Юрия Кузьмича.

— Вы продолжаете танцевать, но при этом уже работаете как балетмейстер. Видите себя в будущем именно хореографом?

— Я себя не вижу, я уже есть — поставил 14 успешных спектаклей. Так что это мой путь. А исполнительская карьера, конечно, будет потихонечку заканчиваться: желания танцевать до шестидесяти у меня нет абсолютно. Как говорится, «танцевать в 50 лет можно, смотреть на это нельзя».

— Неужели совсем не переживаете, что повесите балетные туфли на гвоздь?

— Нет, потому что это естественный процесс. Того же Базиля в «Дон Кихоте» я станцевал больше всех артистов. И когда придет время, с удовольствием, как вы сказали, повешу туфли на гвоздик и пойду дальше. Потому что жизнь идет дальше! И когда в будущем закончится моя карьера исполнителя, откроются другие, очень интересные творческие пути. Возможно, даже не связанные с балетом. А пока мне очень нравится выступать и очень нравится работать в качестве хореографа.

— А что для вас сложнее — быть танцовщиком или ставить балеты?

— А мне все в радость. Если работа в удовольствие, то даже усталость от нее становится блаженством. Да, ты вымотался, затратил много энергии, но это усталость кайфовая, счастливая. Это как забота о маленьком ребенке. У тебя с ним очень много тревог, много нервов. Но когда ты держишь своего малыша на руках, то понимаешь смысл жизни. И все проблемы начинаешь воспринимать всего лишь как мелкие преграды, которые надо преодолеть.

— Вы учились на балетмейстера?

— Нет, ГИТИС не оканчивал. И даже не поступал туда. Вообще считаю, что такое обучение не всем нужно. Когда я ставил свой первый спектакль, педагоги с балетмейстерского факультета ГИТИСа звали меня к себе учиться. А потом увидели эту постановку и сказали: «Знаешь, а тебе уже не надо учиться». Когда у человека есть большой исполнительский опыт и когда в нем заложена постановочная жилка, научить чему-то уже очень сложно. А если этой жилки нет, то не помогут никакие учителя и программы.

На самом деле я всегда, с раннего детства мечтал ставить балеты. Может, даже больше, чем танцевать. Конечно, решиться на это, преодолеть свои сомнения было сложно. Но я рискнул. И первую свою работу так и назвал — «Балет № 1». Творческая мысль приходит неожиданно. Могу сидеть и смотреть телевизор — и вдруг внутри меня начинает звучать какая-то музыка. Я вскакиваю, начинаю танцевать. И в итоге обнаруживаю себя на кухне, причем не могу вспомнить, как меня туда занесло.

— Вы упомянули о своих детях. Сын Иван родился год назад. А вот дочке Анечке 10 лет — самое время идти в хореографическое училище...

— Нет, дочка в балет, по счастью, не собирается. Иван Иванович, надеюсь, тоже не пойдет.

— Почему «по счастью», почему «надеюсь»?

— Потому что это сложнейшая профессия, тяжелейший труд. А самое главное, я хочу, чтобы мои дети сами принимали решение, кем быть. Мне жутко видеть ребят, которые из-под палки занимаются балетом только потому, что так хотят их родители. Я в свое время выбрал свой путь сам. И мои дети тоже пусть сами.

— Расскажите, а почему вы выбрали сыну такое имя?

— Дело в том, что я всегда мечтал: если родится мальчик, то назову его Иваном. Это не потому, что я так люблю свое имя, но и поэтому тоже. В общем, когда сейчас мы с женой смотрим на Ивана Ивановича, то понимаем, что другого имени у него не могло и быть.

— Имя у сына — как у вас. А в чем-то другом он на вас похож?

— Иван Иванович во всем похож на меня — и внешне, и по характеру. Точная копия! Как я в шутку говорю Татьяне: «Ты настолько любишь меня, что родила меня еще раз!» И я ей безумно благодарен за это. Татьяна — самая лучшая мать и самая лучшая жена.

— А самая лучшая мама и жена — балерина?

— Да! Татьяна Казанова (теперь она Васильева) до замужества была прима-балериной Нижегородского театра оперы и балета.

— Иван, о чем вы мечтаете?

— Попутешествовать с семьей. За эти годы я объездил очень много стран и городов. Но это все по работе, когда спешишь и связан графиком. Я же мечтаю никуда не рваться, а просто наслаждаться впечатлениями. И в первую очередь хочу посмотреть нашу страну. Например, недалеко от Байкала, в Иркутске, был. А до озера, до этого чуда природы, так и не доехал. Надеюсь, с Иваном Ивановичем там побываем!

Беседовала Инна Фомина.

Благодарим Катерину Новикову за помощь в подготовке материала.