Дата публикации: 22-06-2026 07:41:13

День 22 июня 1941 года разделила жизнь советских людей "до" и "после".         Ликует утро… И ясны, Прозрачны солнечные дали. Сегодня –  первый день войны... Хоть мы о том ещё не знали. Но скоро мир волшебных снов Уйдёт в туман воспоминаний. Уже приподнят тайный кров Над бездной горя и страданий. И мы пошли сквозь вихрь смертей Через огонь, разор и беды… И много-много долгих дней Нас отделяло от победы. © Copyright: Груданов Евгений, 2012 Свидетельство о публикации №112041804461 Предлагаю видеоролик "Довоенный вальс"    Много лет собираю воспоминания разных людей о 22 июня 1941 года и 9 мая 1945 года. По свидетельствам многих людей, 22 июня был солнечный воскресный день. Вроде бы обычный выходной день, который принес нашей стране много горя и страданий. В настоящей подборке собрала воспоминания известных советских актёров - Владимира Этуша, Юрия Никулина и Татьяны Еремеевой. Владимир Абрамович Этуш и Юрий Владимирович Никулин были участниками Великой Отечественной войны, а Татьяна Александровна Еремеева играла в спектакле Тамбовского драматического театра "Ромео и Джульетта" 22 июня 1941 г, когда на площади рядом с театром,  прозвучало объявление о начале войны. Этуш,  В. А.  Всё, что нажито... / Владимир Этуш. - Москва : Зебра Е, 2012. - 288 с.  Именно любовь к ночным гулянкам послужила причиной того, что я, сам того не ведая, наверное, первым из москвичей увидел начало войны. В пятом часу утра 22 июня 1941 года, в великолепном на­строении я возвращался с затянувшейся вечеринки, Спускаясь вниз по улице Горького к Охотному ряду. Москва была совершенно безлюдной — даже машин не видно — так, проскочит вверх-вниз одна, другая... Я вышел на пустынную и ровную тогда Ма­нежную площадь. И вдруг увидел, как со стороны Кутафьей башни, из-за желтевшего уже в рассвет­ных лучах Манежа на огромной скорости, не раз­бирая белых разграничительных полос, вынесся большой, черный, приземистый иностранный автомобиль. Алый флажок со свастикой на белом кругу трепетал на ветру. Сколь мало ни был я «дипломатически» осведомлен в те годы, я узнал машину немецкого посольства, но, конечно, не мог даже предполагать, что это посол фашистской Германии граф фон Шуленбург возвращался из Кремля, вручив нашему министру иностранных дел Молотову меморандум об объявлении войны Советскому Союзу. Ни тени тревоги не шевельнулось в моей во­семнадцатилетней душе, никакого предчувствия. Бодрым шагом прошагал я домой и, поднявшись к себе на этаж, рухнул на постель, забывшись в моло­дом, счастливом, крепком сне. В двенадцать часов дня меня разбудила мама и сказала, что только что Молотов выступил по радио, и Германия уже бомбит Минск и Киев. Никогда больше, даже в самые отчаянные мгно­вения на фронте, мне не было так страшно. Мама стояла и в ужасе смотрела, как меня трясет мелкой дрожью. Белая рубашка ходуном ходила у меня на груди. Потом все пошло быстро. Сразу после начала войны мы дежурили в училище, ловили зажигалки, которые разбрасывали немецкие самолеты. А через две недели юношей со всех курсов Щукинского училища собрали в райкоме партии, в бывшем особ­няке С. Морозова, который стоит и по сей день на Садовой, и отправили на оборонные работы под Вязьму — рыть противотанковые рвы. Вместе со мной там оказались будущие известные вахтангов­ские актеры — Вячеслав Дугин, Александр Граве, Анатолий Иванович Борисов. Нам сказали, что по­сылают на три-четыре дня, тогда как пробыли мы на Вязьменском рубеже три месяца. Мы работали землекопами, копали противотан­ковые эскарпы, окопы и строили прочие земляные сооружения. Уже там, на этих работах, начали про­являться наши характеры. Были такие, которые на­ходили способы отлынивать от работы, например, один все время был «болен» и ходил весь покрытый зеленкой. Когда начались налеты авиации, нам было прика­зано при появлении самолетов рассредоточиваться, и мы все убегали в поле. Один «землекоп», помню, из поля никогда не возвращался. Он все время ждал налета и к работе не приступал. Кто-то действительно работал. Рьяно, добро­совестно. Но были и случаи «производственной предприимчивости». Один мой сокурсник, ставший в дальнейшем физиком, академиком, придумал себе роль заведующего складом лопат. Ну и так далее. Быт, разумеется, был примитивный, походный. Жили мы в сарае, спали на сене. Одеяла, которые мы прихватили с собой, служили нам и подушкой, и простыней. Среди нас был, тогда студент первого курса, впо­следствии секретарь Свердловского обкома партии, а потом и заместитель министра культуры Георгий Александрович Иванов. Он работал на строитель­стве оборонительных сооружений честно, добросо­вестно. Сейчас его уже нет в живых. Уже нет и того академика, пристроившего себя в начале войны к лопатам. Как говорил народный артист Толчанов, провожая кого-то из своих сверстников в последний путь, «это моя серия, но не мой номер». Вот сейчас идет моя серия, ну, а о том времени, когда придет мой номер, я стараюсь не думать... Из истории Великой Отечественной войны известно, что под Вязьмой было одно из самых страшных, гибельных для нашей армии окружений. Нам, однако, повезло: в последние часы перед окру­жением студентов удалось отправить в Москву, уже затемненную, с дирижаблями воздушного ограж­дения, с характерными бумажными крестами на окнах. Дома я не встретил ни мамы, ни бабушки, ни сестры. Их эвакуировали в Молотов. Оставался отец. И еще домработница — здоровенная бабеха, которая отчего-то заняла мою комнату и спала на моей кровати с пожарником. Спорить я не стал, не­приятно открыв для себя, что война меняла людей не всегда в лучшую сторону. Не успев толком рассмотреть прифронтовую столицу, я кинулся в театр, имея при себе справку о том, что работал землекопом на оборонительных рубежах вплоть до 28 сентября. В последних числах сентября в театре имени Вахтангова произошло то, о чем десятки лет спустя, в канун каждого юбилея Победы, меня спрашивают: «А так ли это было на самом деле?» Да, именно так все и было. Историческую хронику времен Отечественной войны 1812 года «Фельдмаршал Кутузов» играли на чужой сцене, потому что еще в июле в особняк на Арбате попала бомба, и при этом погиб артист Куза, который дежу­рил в театре в ту ночь. В спектакле участвовала вся труппа, все студийцы, в одном эпизоде изображая французских, а в другом — русских солдат и крестьян- партизан. А вот зрителей в зале почти не оказалось. Там и сям сидело по креслам не больше ста человек. Я был потрясен. Так мало зрителей на спекта­кле — талантливом, живом, созвучном событиям времени — произвело на меня ужасное впечатление. Я впервые задумался о том, нужен ли театр людям в этих трагических для страны обстоятельствах?.. На следующий день после спектакля «Фельдмаршал Кутузов» я отправился в военкомат и записался на фронт добровольцем. Вернуться живым, к любимой профессии, мне все же очень хотелось. Поэтому два года моего пре­бывания на фронте я просил не изменять, не повы­шать моего лейтенантского звания. Мне казалось, что так легче меня отпустят из армии, когда все кончится и мы победим.       Еремеева, Т.  А. В мире театра / Т. А. Еремеева. - Москва : Искусство, 1984. - 239 с. После роли Джульетты приказом дирекции Тамбовского^ театра я была переведена на высшую ставку. А обком партии премировал меня путевкой на курорт, приурочив ее к отпу­ску. Увы... Это был июнь сорок первого года. Война стояла у нашего порога. И радость — такая неожиданная и окры­ляющая— очень скоро канула в вечность, как канули в вечность миллионы неосуществленных надежд и меч­таний... В воскресенье 22 июня началась война. Как известно, началась она на рассвете, но мы узнали об этом позже. В десять часов я отправилась на дневной спектакль «Ромео и Джульетта». Было солнечное утро, в театральном саду заливался соловей. В первом акте, перед сценой бала, у меня было быстрое переодевание — я неслась со всех ног в первую гримуборную, где меня всегда ждали две костюмерши. Примчавшись туда в радостном ритме только что прошедшей сцены, я увидела в комнате несколько актрис, и лица их меня поразили. О чем говорили они, замолчав, как только я вошла? Дрожащие руки костюмерши еле справлялись с крючками. - Что? — спросила я, поняв почти мгновенно. - Война? Никто не ответил. Но глаза, смотревшие на меня, были все так же суровы. Это был конец надеждам, жизни, театру — всему! Все было разрушено одним этим словом.  - Сейчас по радио передается правительственное сообще­ние,— сказали мне. - Выход! Выход!—кричал запыхавшийся помощник ре­жиссера.— Ты уже на сцене... И чьи-то сильные ладони вытолкнули меня на площадку. - Возьми себя в руки... Возьми себя в руки...— слышала я из кулис,— возьми же себя в руки... Я стояла в свете прожекторов, но ничего не слышала, ничего не понимала. Спотыкалась в тексте, пропускала реплики, не понимала, что говорю. А в зале постепенно рас­текался по рядам беспокойный шепот. Публика не слуша­ла актеров, люди вставали и покидали зал. Через крышу, откуда-то с колосников театра, страшным эхом доносился с улицы неестественно громкий голос из репродуктора: «Граж­дане и гражданки Советского Союза...» Первые дни я жила в совершенной прострации, все казалось мне погибшим и бессмысленным. И самым бессмыс­ленным было — играть на сцене! Кого могла теперь трогать судьба Джульетты и Ромео? Кому могли быть смешны капризы Турандот или забавы лукавой Кэт? И кто те пятнадцать-двадцать человек, что приходили в эти дни в театр, ради которых наш коллектив, превышавший количе­ство зрителей, делал на сцене свое сложное, но теперь лишенное живой души дело? Кто они, эти одиночки? Те, кому некого проводить на фронт? Равнодушные ко всему обывате­ли? Но могли ли быть такие в те дни? Или те, кто думал, что война отгремит через несколько недель и будет забыта?.. Мне было странно видеть, что люди смеются,— а они снова ста­ли смеяться, и, наверное, в этом не было ничего противо­естественного.    Никулин, Ю. Почти серьёзно...  / Юрий Никулин. -  Москва : АСТ, 2019.- 606 с.   Воскресенье, 22 июня     В ночь на 22 июня на наблюдательном пункте нарушилась связь с командованием дивизиона. По инструкции мы были обязаны немедленно выйти на линию связи искать место повреждения. Два человека тут же пошли к Белоострову и до двух ночи занимались проверкой. Они вернулись около пяти утра и сказали, что наша линия в порядке. Следовательно, авария случилась за рекой на другом участке. Наступило утро. Мы спокойно позавтракали. По случаю воскресенья, взяв трехлитровый бидон, пошли с Боруновым на станцию покупать для всех пиво. Подходим к станции, а нас останавливает пожилой мужчина и спрашивает: – Товарищи военные, правду говорят, что война началась? – От вас первого слышим, – спокойно отвечаем мы. – Никакой войны нет. Видите – за пивом идем. Какая уж тут война! – сказали мы и улыбнулись. Прошли еще немного. Нас снова остановили: – Что, верно, война началась? – Да откуда вы взяли? – забеспокоились мы. Что такое? Все говорят о войне, а мы спокойно идем за пивом. На станции увидели людей с растерянными лицами, стоявших около столба с громкоговорителем. Они слушали выступление Молотова. Как только до нас дошло, что началась война, мы побежали на наблюдательный пункт. Любопытная подробность. Ночью связь была прервана. А когда она снова заработала, то шли обычные разговоры: «“Ахтырка”, “Ахтырка”. Не видите ли вражеские самолеты?» («Ахтырка» – наши позывные.) Так продолжалось почти три часа. Мы про себя подумали: «Неужели с утра в воскресный день началось очередное учение?» Нас без конца спрашивали: «“Ахтырка”! Доложите обстановку…» Прибегаем совершенно мокрыми на наблюдательный пункт и видим сидящего на крыльце дома сержанта Крапивина. Он спокойно курил. Заметив нас, спросил: – Ну, где пиво? – Какое пиво?! Война началась! – ошарашили мы его. – Как? – переспросил Крапивин и кинулся к телефону. Да, в нашем доме никто о войне ничего не знал: ни военные, ни гражданские. Эту весть принесли мы.   По телефону нам приказали: «“Ахтырка”! Усилить наблюдение!» Этого могли и не говорить. Мы и так все сидели с биноклями на вышке и вели наблюдение, ожидая дальнейших событий.   Первая военная ночь   Именно в эту ночь с 22 на 23 июня 1941 года гитлеровские самолеты минировали Финский залив. На рассвете мы увидели «Юнкерсов-88», идущих на бреющем полете со стороны Финляндии. Наблюдатель Борунов доложил по телефону: – «Бобруйск»! Тревога! Два звена Ю-88 на бреющем полете идут с Териок на Сестрорецк. В трубке слышны доклады всех батарей, команды тревоги. – «Армавир» готов! – «Винница» готова! – «Богучар» готов! С вышки нашего наблюдательного пункта видны гладь залива, Кронштадт, форты и выступающая в море коса, на которой стоит наша шестая батарея. «Юнкерсы» идут прямо на батарею. Вспышка. Еще не слышно залпа пушек, но мы понимаем: наша батарея первой в полку открыла огонь. Так 115-й зенитно-артиллерийский полк вступил в войну. С первым боевым залпом мы поняли, что война действительно началась. Один из вражеских самолетов сбила батарея нашего полка, которой командовал лейтенант Пимченков. Об этом мы узнали только к вечеру. Как потом нам рассказывали, ребята после первого боевого крещения, выходя из нервного шока, долго смеялись и вспоминали, как командовал, сидя на корточках, Ларин, как пушка Лыткарева вначале повернулась не туда, как Кузовков залез под артиллерийский прибор. За годы войны я не раз видел, как люди, вылезая из щелей, стряхивая с себя комья земли и осознавая, что все обошлось благополучно – нет убитых и техника цела, – начинали громко смеяться. А многие изображали в лицах, кто и как вел себя во время боя. За первый сбитый вражеский самолет командир батареи Пимченков получил орден. В первый же день войны я с грустью подумал о своем чемоданчике, в котором лежали записная книжка с анекдотами, книги, фотография динамовцев, письма из дома и от нее – от той самой девочки, которую я полюбил в школе. Я понимал: о демобилизации и думать нечего. Двое суток мы не спали. Потом с наступлением тишины все мгновенно заснули.   РS. . Я думаю, что зрители благодарны Владимиру Абрамовичу Этушу,  Юрию Владимировичу Никулину и Татьяне Александровне Еремеевой ,  что они сохранили веру в великую силу Искусства и дарили его нам.       

Основное содержимое страницы с новостью.

, 22 2026 . 10:41 +

Схожие новости