И была весна. И буйствовал май. И у каждого реального пацана был в ту пору свой собственный майский жук. Мы давали им имена – Вася, Гоша, Матвей…

– Богема, богема, – пел по-французски Шарль Азнавур с маминой виниловой пластинки.

Песня казалась волшебной, а русский перевод я прочёл в интернете много лет спустя. Прочёл и подумал – так красиво звучит, а по тексту примитивно, банально!

И хотя убогая комнатка,
Служившая нам гнёздышком,
Была неказиста на вид,
Всё же именно здесь мы узнали друг друга –
Я тогда перебивался с хлеба на воду,
А ты позировала обнажённой.

«Позировала обнажённой» звучало здорово! Это я сейчас понимаю – она позировала, чтобы и модель, и художник могли поесть и выжить.

Богема, богема!..

Знаю дамочку, которая искренне верит, что Франция – это рай, прогресс, торжество демократии, а мы просто прозябаем в аду. Увидеть Париж и умереть!

В очередной раз я подсунул ей цитату из Хемингуэя, где говорится о Париже – романтическом, бесспорно, в котором нет, однако, ни отопления, ни канализации, и туалеты в многоквартирных домах расположены на первых этажах под лестницами.

Дамочка прочла и фыркнула: «Путинская пропаганда!»

Я где-то что-то упустил? Подскажите, где и когда Хемингуэй с Путиным пересекались по жизни?

Богема, богема –
Это означало быть счастливым,
Богема, богема…

Мы ели только раз в два дня.

Жуки были большими, красивыми и безобидными. Подброшенные вверх, они летели и издавали звуки, подобно нынешним дронам, но тогда это было смешно… Улетевшие Васи, Гоши, Матвеи обратно не возвращались.

Но их было много в ту пору. Они влетали в раскрытые окна школьных и студенческих аудиторий, вызывая всеобщий восторг.

Мы носили их в карманах и школьных пеналах, а чтобы они не задыхались и не умирали с голоду, ежедневно выпускали их на волю и ловили новых.

Мы пугали ими наших девчонок, обожали это делать. Помню, как на переменке мы подсадили шикарного красавца в пенал к отличнице Таньке. На уроке Танька по обыкновению полезла в пенал и, увидав жука, заверещала на весь класс. Подошёл классный руководитель, не говоря ни слова взял красивое насекомое и выпустил его с ладони в раскрытое окно, где буйно цвела и пахла мокрая от дождя сирень.

Я принёс жука домой, уселся за уроки, а Васю выпустил из пенала, и он сначала растерянно бродил по столу среди учебников и тетрадей, а потом взлетел, зажужжал и, описав полукруг по комнате, гулко врезался башкой в стекло.

Контуженый Вася долго лежал на спине и беспомощно дрыгал лапками, а когда очухался, я отворил окно. Жук некоторое время вдыхал запахи свежей травы и листвы. Потом расправил крылья и с гудением улетел в палисадник.

А однажды мы вернулись с летних каникул в девятый класс, построились, как обычно, в шеренгу на уроке физкультуры, и у брутального физрука Лукича вырвалось: «Ну ни фига себе!» – потому что девчонки враз стали выше пацанов, а ещё обзавелись теми самыми таинственно-приятными выпуклостями, будто все они летом съездили в какую-то сказочную страну и там им выдали это бесплатно – «на счастье». Сказали: «Берите, пользуйтесь!»

И они взяли, и воспользовались, и стали встречаться с пацанами на два-три года старше, с приезжающими на каникулы студентами, а нас просто забыли… И потому мы с особой яростью принялись им подкладывать майских жуков, даже в спортивную форму в раздевалке.

Я слушал и слушал родительскую пластинку Шарля Азнавура La Boheme. Звучало красиво, и я думать не мог о том, что богема грелась в бистро и рисовала «обнажёнку» с целью прокормиться. Бесспорно одно – эти ребята были счастливы!

Девчонки боялись майских жуков, но были красивы. А мы все без исключения желали любви, но не были гениальны. Спустя годы подвожу итог: из нашего выпуска состоялись всего-то: профессор и академик – один, бизнесмен приличного уровня – один, офицер и писатель – один… Из тридцати райцентровских пацанов выпуска 1973 года осталось всего трое! Остальные зачахли, спились и в большинстве померли.

– Смотри, что у меня есть! – Катя улыбнулась и разжала ладошку. На ладони у девушки восседал майский жук. Откуда она раздобыла жука в Петербурге?

Мы сидели в маленькой полутёмной студии, арендованной мною у известного фотохудожника. Цель «сессии» – снять обнажённый девичий силуэт в абсолютной темноте, подсвеченный со спины невидимым источником света. И я уже не мальчик, а отставной военный врач, пробующий себя в фотографии.

Часто мне случалось
Перед мольбертом
Проводить ночи без сна,
Ретушируя рисунок,
Линии груди
Или изгиб бёдер.

После третьей неудачной попытки мы сели пить кофе со сливками. Модель, укутанная в банное полотенце, и одетый фотограф. Уставшие, но счастливые ли?

– Верь, у тебя всё получится! – сказала девушка и погладила меня по щеке.

Запоздало понял – это та самая нежность, после которой это было возможно… Но тогда мне показалось, Катя хотела сказать: «У тебя всё получится, но не у нас и не со мной».

– Дружище! – сказал мне назавтра хозяин студии. – Снимать шедевры после секса с моделью – всё равно что чиркать отсыревшими спичками. Но уж если не задалась сессия, надо было спасать вечер. Кстати, после вас на софите остался майский жук. Ах, вы о нём забыли… Тогда у меня нет больше вопросов.

Богема, богема…

Всю ночь мы пили вино и читали стихи по кругу – четыре молодых поэта и четыре юные поэтессы. Спустя лет десять я понял, что поэтессам жизненно необходимо после тридцати лет выйти замуж, родить ребёнка и завязать с творчеством.

Это про сорокалетних поэтесс написал Евтушенко: «Я их боюсь – и русских, и чилийских». Но тогда поэтессы были юны и хороши собой. Особенно она!.. Не зря в нашей литературной тусовке её называли «Танюшкой с сахарными плечами».

Под утро поэтессам пришла в милые головки великолепная идея – нарисовать Танюшку обнажённой! Смущение мужчин и возражения модели дамами во внимание не принимались! Поэтессы же и сорвали с подружки одежду, живописно расположили на тахте, поразмыслив, позволили прикрыть низ живота бумажным веером, забытым в моей квартире очередной поклонницей.

Творили кто чем сподобился, упоённо и вдохновенно, – карандашами, акварелью, гуашью, акрилом… С первыми лучами солнца предъявили творения – семь ватманских листов формата А-4 – объекту нашего всеобщего обожания.

– Придурки! – фыркнула Танюшка и стала торопливо одеваться.

Придурки, да… Но с тех пор я продолжал снова и снова рисовать её во сне ещё много-много лет.

Богема, богема…

Мы были молодыми, мы были сумасшедшими.

Знаю художника, обитающего в холодной сырой мансарде старинного дома на Петроградской стороне. Он пишет городские пейзажи в стиле Пиросмани и живёт с этого. Ещё пишет нагих девушек, дарит эти полотна моделям, и вот уже полтора десятка лет в мансарде художника не переводятся юные натурщицы. Он не берёт с них денег, пишет, поит кофе, разговаривает с ними, подпитывается их ядерной энергетикой.

«Дурак!» – сказала о художнике одна зрелая женщина. «Богема!» – уважительно подумал я.

В ближайших кварталах расположены четыре знаменитых российских вуза. «Учиться в Питере и не увековечить себя на холсте!» – восклицала одна из «его» студенток.

В гостях у мастера мы ужинали варёной картошкой со шпротами и баклажанной икрой. А ещё пили саперави из большого керамического кувшина. Богема, богема!..

…В распахнутые окна аудитории влетали майские жуки. Где-то совсем рядом незлобиво громыхал весенний гром.

Знаменитый профессор читал нам лекцию об онкологии поджелудочной железы так вдохновенно, будто произносил монолог со сцены Большого драматического театра. А мы вдыхали дурманящий грозовой озон, мечтали о грядущем летнем отпуске и ещё не знали, не ведали, что профессор до первого сентября не доживёт – умрёт от той самой болезни, которой он посвятил свою прощальную лекцию.

Много лет спустя я узнал, что это и было последнее пожелание известного хирурга. А тогда мы просто аплодировали ему, благословившему нас с кафедры: «Учитесь, любите, творите, будьте счастливы!.. А повод вам представится!»

Под крышей дома
Я ищу мастерскую,
От которой ничего не осталось.
В своём новом убранстве
Монмартр кажется печальным,
И сирень давно мертва.

– Боже! Как вдохновенно он спит! Клянусь, что во сне Вовчик сочиняет стихи! Клянусь, Вовчик будет знаменитым, и мы будем гордиться им! – воскликнула она, стоя надо мной.

– Ладно, пусть отдыхает, пойдём… Ну пойдём, пойдём же! – сказал друг, настойчиво увлекая её в соседнюю комнату.

– А вдруг он проснётся?

– Не думаю. Пойдём!

Всю ночь два друга курсанта и девушка студентка пили вино и читали стихи. Вернее, читал я, а они слушали, а потом он стал её обнимать… И я почувствовал, что лишний. Поэты часто оказываются лишними в подлунном мире. А девушки чаще выбирают Дантесов.

Я проснулся от того, что в соседней комнате она стонала, вскрикивала и звала мамочку…

Тёплой ночью французский волонтёр «Армии спасения» – араб по имени Жан, – стоя на балконе в центре Севастополя, едва не плакал, оттого что утром улетает из сказочного Крыма в свой «грязный вонючий Париж».

Рояль был залит качинским каберне, полуодетые девчонки перецелованы, оставалось полчаса до прихода такси в аэропорт.

– А у нас говорят: увидеть Париж и умереть, – напомнила одна из стоявших за спиной подружек.

– Умоляю! – воскликнул Жан. – Умоляю! Нынешний Париж не стоит того, чтобы за него умирать! Поверьте, только здесь, в вашем городе, и возможна настоящая жизнь!

Богема, богема –
Это означало быть счастливым,
Богема, богема…

Дамочка, искренне верящая, что Франция – это рай, а Хемингуэй – «путинская пропаганда», побывала в желанном Париже и рассказала, что, прогуливаясь по бульвару, зашла в местный храм.

«Было тихо и прохладно. Божественно звучал орган. Священник исповедовал прихожанку. Несколько человек сидели и благоговейно слушали музыку. Внезапно в раскрытую дверь вбежали два арабчонка и с криком «Аллах акбар!» забросили в храм какой-то свёрток и исчезли… Священник и прихожане мгновенно упали на пол, закрыв затылки руками. И я тоже упала. Свёрток не взорвался. Поднимаясь с пола, подумала: балуются мальчики».

– Мальчики тренируются, – ответил я.

Недавно прочёл, что майские жуки живут всего несколько недель, и это самый прекрасный, самый беззаботный период их жизни, период, можно сказать, богемный. Зато личинки этих красавцев живут под землёй два года и питаются корнями деревьев, красивых и полезных.

И вообще майских жуков в городе я больше не встречаю, да и за городом тоже.
Мы были молоды, мы были безумны.
Богема, богема,
Это больше совсем ничего не значит.

Но как божественно звучит это по-французски!

Владимир ГУД,
Санкт-Петербург
Фото: Shutterstock/FOTODOM

Опубликовано в №24, июнь 2026 года