Фото: архивы пресс-службы

Обычно, когда слышишь сочетание «электроника плюс народная музыка», первым делом думаешь: «Ну понятно». Но на самом деле не понятно почти ничего. Давайте начнём с самого общего: есть ли вообще в природе собирательное явление под названием «русская народная песня»? Или мы имеем дело с множеством локальных традиций? Насколько сильно, например, отличаются песни поморов от песен жителей Поволжья? Есть ли локальная специфика, к которой вы обращаетесь чаще всего?

Очень интересный вопрос! Безусловно, народная песня — это множество локальных традиций. Иногда даже соседние деревни могут исполнять одну и ту же песню совершенно по-разному: тексты похожи, а мелодия, манера исполнения и интонация уже другие.

Но если говорить философски, то за всем этим разнообразием стоит нечто общее. Для меня аутентичная песня — это душа народа. Она веками соединяла человека с самим собой, со своей землёй, своей общиной и ощущением мира.

Конечно, самую ощутимую разницу мы видим между севером и югом. Песни северных регионов трансцендентны, в них сохранилось много архаики, которая будто затерялась в космическом пространстве вне времени. Песни юга России более драматичные, эмоциональные, человечные, в песнях севера больше отрешённости. Для Zventa Sventana мне интересно собирать разный репертуар, но южных песен с их мажором и экспрессией, пожалуй, больше.

Если убрать привычные визуальные клише, по каким музыкальным признакам мы узнаем русскую народную песню? Как в ней устроены ритм, лад, гармония? Можно ли вообще описывать её в терминах академической музыки? Или это всегда будет не вполне точный перевод?

Ритм, лад, гармония зависят от назначения песни. Если говорить об особенностях, у народной песни богатейшая фактура. Прослушивая архивные записи, мы открываем для себя океан сложных, витиеватых, даже экзотических ладов, мелодий, ритмов и гармоний.

Также легко встретить такой парадокс: по форме песня может звучать обезоруживающе просто, при этом по смыслу она может быть бескомпромиссной в своём драматизме, откровенности, прямолинейности. Простая, на первый взгляд, песня порой разверзает такие психологические бездны, что ты сам не замечаешь, как начинаешь плакать или смеяться. Или и то и другое.

В ваших песнях часто можно услышать разные варианты говоров. Это конкретные диалекты, связанные с определёнными регионами, или некий сценический «сдизайненный» язык? Насколько говор важен для аутентичного исполнения? 

Диалекты — это потрясающий выразительный инструмент. Можно сказать, это целая палитра уникальных красок: каждый говор обладает своей неповторимой красотой, характером, поэтому мы невероятно ценим эту часть устной культуры. К сожалению, многие диалекты уходят вместе со старшим поколением, и язык становится более однородным. Нередко диалект подчёркивает ту или иную традицию, усиливая её выразительность.

Кстати, в наш прошлый альбом «Звента Свентана» от 2023 года мы даже включили один трек, «Интерлюдию», где прекрасная гармонистка Лия Брагина прозносит текст на своём говоре. Это звучит совершенно незабываемо, обязательно послушайте. Мы сначала сомневались, включать ли этот фрагмент в релиз, а потом поняли: кто, если не мы? И рада сказать, что на нашем новом альбоме, который выйдет уже в этом году, вы услышите ещё больше диалектов! Не будем раскрывать все тайны, но эти «краски» там непременно будут.

Фото: архивы пресс-службы

Особая народная манера пения часто воспринимается как «естественный голос», но на деле оказывается сложной техникой. Это природное свойство тембра, культурная привычка, школа, способ жить в звуке или всё вместе? Насколько она трудна для освоения? И где проходит граница между «поёт в народной манере» и «изображает народную манеру»? Кажется, что в похожей манере поёт Лиза Джеррард из Dead Can Dance, то есть она свойственна не только нашей местной традиции...

Здесь работает всё вместе: и природное свойство тембра, и культурная традиция, и способ жить в звуке. Важно понимать, что сейчас пение — это профессиональное занятие, в то время как раньше люди пели каждый день совершенно в любой ситуации. Песня была частью естественной среды обитания в каждой семье, в каждой деревне. В народной песне немало сложных моментов, но для людей они были естественны, потому что они росли в этом. Сейчас нам, конечно, приходится осваивать совершенно разные манеры звукоизвлечения, и это формируется как отдельный стиль, однако он совершенно физиологичный.

В целом светское пение, которое сегодня считается нормой, гораздо более искусственно и требует больше техничности, чем народная песня. Традиционная народная песня комплексна — это совокупность и диалекта, и звукоизвлечения, но всё это льётся так легко, что воспринимается очень целостно.

Всё неакадемическое звукоизвлечение природно, физиологично. А когда человек изображает «народную манеру», это звучит слишком технично там, где этого не требуется. В «косплее» на народную манеру всегда можно уловить эту напряжённость: нагромождение разных техник звукоизвлечения и ненужных элементов.

Ваши песни часто звучат сложно — иногда почти как современная академическая музыка. Насколько сложны сами аутентичные песни? Все эти микротональности, многоголосие, ритмическая свобода — традиционный исполнитель действительно должен был всё это знать и уметь? Сохранились ли народные термины для этих приёмов? Или мы описываем их уже внешним, исследовательским языком?

На самом деле, если обратиться к архивным экспедиционным записям, можно услышать поразительное мастерство, которым обладали носители традиции. Талантливые исполнители были во все времена. Но важно понимать, что для них это не было предметом специального обучения или демонстрации мастерства. Они просто жили внутри этой традиции.

Песня сопровождала человека практически на каждом этапе жизни: звучала во время работы, календарных праздников, свадеб, проводов, рождения детей, похорон. Поэтому музыкальный навык не осваивали отдельно — он формировался естественным образом на протяжении всей жизни. То, что сегодня кажется сложной исполнительской техникой, тогда было частью повседневной культуры.

Что касается терминов, это очень интересный вопрос. Поскольку народная песня относится к устной традиции, знания передавались напрямую — от человека к человеку. Не существовало единой системы понятий или регламентированных определений: каждый объяснял так, как чувствовал. При этом сами носители иногда находили удивительно точные определения.

Вообще, сегодня мы всё чаще воспринимаем песню как развлечение, но исторически она была чем-то гораздо большим — способом совместного проживания жизни. Люди собирались вместе, чтобы разделить радость и горе, почувствовать общность, прожить сильные эмоции. В каком-то смысле это была древнейшая форма коллективной терапии. Именно поэтому для нас так важно возвращать народной песне её живую функцию — не музейного экспоната, а искусства, которое по-прежнему способно объединять людей.

Сегодня мы живём иначе. За стенами квартир часто не знаем даже своих соседей и боимся лишний раз нарушить тишину. Даже караоке превратилось в опыт небольших закрытых компаний, где все поют в своих кабинках. Единственное место, где люди ещё продолжают петь вместе, — это живые концерты и фестивали, поэтому мы активно призываем ходить на них. Ждём с нетерпением 19 июля, чтобы встретиться с аудиторией на VK Fest в Москве.

Фото: архивы пресс-службы

Есть ли у русского фольклора свой грув? Как устроено его внутреннее время? Основано ли оно на дыхании, речи или телесном движении? Сложно ли приспособить такую песню к ровной ритмической сетке 4/4?

Да, безусловно. Но мне кажется, если говорить о народной музыке, само слово «грув» требует переосмысления. Мы привыкли связывать его с ровной ритмической сеткой и точностью попадания в метроном. В традиционной песне всё устроено иначе: её внутреннее время рождается не из механической пульсации, а из совместного дыхания, смысла текста и тонкого чувствования друг друга.

Если впервые включить архивную экспедиционную запись, неподготовленному слушателю может показаться, что исполнители поют слишком свободно, даже криво. Все голоса будто плавают в каком-то океане времени, но постепенно начинаешь замечать удивительную вещь: в самых важных смысловых точках они неизменно сходятся. Не потому, что следуют за метрономом, а потому, что существуют внутри одного общего переживания.

Именно поэтому мне ближе сравнение с некоторыми традициями мира, например африканскими или бразильскими, где время тоже ощущается гораздо свободнее, чем принято в европейской музыкальной системе.

Для меня народная песня — это прежде всего опыт коллективного проживания. В ней нет идеи солировать, демонстрировать мастерство или перетягивать внимание на себя. Главное — услышать друг друга и стать частью общего звучания, именно из этого и рождается настоящий грув.

Есть знаменитый культурный штамп «русская тоска». Как вам кажется, он вообще имеет отношение к народной музыке? Есть ли в ней особый тип меланхолии и эмоционального напряжения? Или это позднейшая литературная и внешняя проекция на фольклор? 

Для начала важно повторить, что в народной песне есть самые разные краски. Помимо «тоски», существует огромный пласт хороводных песен, лирических, ритуальных — словом, песни на все случаи жизни.

Если говорить именно о «русской тоске», то всё вновь меняется от региона к региону. Но если очень контурно обобщать, можно сказать, что минорные песни довольно сдержанные, напряжённые и это как раз усиливает их выразительность. Этот контраст между драматичным содержанием текста и его относительно спокойной подачей производит неизгладимое впечатление. Когда нет истерики, лишней экспрессии, эмоциональной драмы, это стократно усиливает эффект.

Насколько для вас вообще важна аутентичность? Вы часто упоминаете этнографические экспедиции — давайте обсудим это подробнее. Что вы там ищете: песни, голоса, манеру, сюжеты, состояние, контакт с носителями, ощущение места? Как выглядит момент, когда вы понимаете: вот с этим материалом мы будем работать?

Аутентичность — это ключ ко всему. Опыт экспедиций как раз даёт возможность прикоснуться к ней через множество различных каналов: это и песни, и живые голоса носителей традиции, и личный контакт с ними, и атмосфера самих мест — всё это работает холистически как единый комплекс.

Фото: архивы пресс-службы

Как происходит дальнейшая студийная работа? Как вы решаете, что из найденного материала использовать, а что оставить в архиве? Как «подружить» песню с электронными тембрами, битом, современной формой? Бывает ли, что материал сопротивляется: не ложится в сетку, не терпит гармонизации, не хочет становиться треком?

Я регулярно отслушиваю множество архивных записей, и, когда я встречаю «свою» песню, она глубоко отзывается и начинает во мне жить. Приходит переживание, будто соединяешься с неким источником, который хочется проводить через себя в этот мир.

Аранжировки, которые мы с Юрием создаём, призваны деликатно проявлять изначально заложенный в песню смысл, выражать и усугублять её настроение. И конечно, это сложный процесс — не каждая песня даётся нам сразу. Но это говорит лишь о том, что она требует более тонкого подхода, который позволил бы сохранить её неприкосневенную самобытность, грув, то самое уникальное внутреннее чувство времени, о котором мы говорили выше.

У Джона Хасселла был термин «музыка четвёртого мира» — вымышленная постиндустриальная архаика, музыка воображаемых племён будущего. Можно ли сказать, что вы тоже создаёте не реконструкцию прошлого, а некоторую будущую традицию, которую можно определить как постфольклор?

Возможно. Поживём — увидим. Мы совершенно точно не занимаемся реконструкцией — с этой задачей чудесно справляются аутентичные фольклорные ансамбли. Zventa Sventana скорее отвечает за развитие традиции и возвращение её к активной жизни. Мы хотим, чтобы народная песня не жила в статусе музейного экспоната, а развивалась в синтезе с новыми художественными форматами и актуальными средствами выразительности. Таким образом аутентичный музыкальный фольклор, словно старинный алмаз, приобретает новую оправу и огранку, которая раскрывает все его уникальные грани.