13 апреля 2026Литература, Искусство, Антропология

До 31 мая в Музее Анны Ахматовой в Фонтанном доме проходит выставка скульптур, коллажей, фотографий и записных книжек поэта и художника Алексея Хвостенко. Мы впервые публикуем избранные фрагменты из его дневников — о работе с «АукцЫоном», дружбе с Бродским, серебряных карандашах и последних днях

Подготовила Ирина Костарева

18+

«…1992 год я встретил в Париже  На самом деле Хвост был в Петербурге, здесь он допускает намеренную или случайную неточность. . Группа „АукцЫон“ пригласила меня записать наш общий, совместный альбом, идея и замысел, даже само название которого не было в то время никому известно. Название „Чайник вина“ появилось уже позже, во время репетиций. Мы не знали ни сколько песен будет на пластинке, ни количества их, ни общей композиции диска — в общем, ничего. Мы все решали по ходу записи. Федоров сделал замечательную коду к „Собаке“. <…> Дима Матковский замечательно сыграл на ситаре в „Прощальной песне“. К сожалению, Федоров не включил его версию „Чайника вина“ в окончательный вариант альбома, а взял для него запись, сделанную в сквоте на Rue Juliette Dodu. Мы собрались тогда с „АукцЫоном“ попить вина и весело провести время. С нами выпивали и веселились девушки из „Коли­бри“… Они („Колибри“) мне подпевали, Коля Рубанов дул в деревянную флейту. И вот из этого смешения разных звучаний и возникла та версия „Чайника вина“, которую вы можете услышать на пластинке». 

«…Когда я говорю „нас“, я имею в виду себя во множественном числе. Чувствую, что меня много. (Как человеческого вещества.)
     Миф о „законченности“ творения — вселенной и человека.
     Развить. Собственно, не развить, а написать подробнее. Сейчас не могу. Пойду спать. Пишу, чтобы не забыть.
     М.б., так и начать „книгу“ — т. е. когда я говорю и т. д.?»

«Проба серебряного карандаша. Очень хорошего серебряного карандаша.
     Проба белого карандаша. Замечательного белого карандаша.
     Проба белого карандаша с желтоватым оттенком. Восхитительный карандаш.
     Лучше всего пишет серебряный карандаш. И держать его в руках (в руке) удобнее. Посмотрим — есть ли такие карандаши других цветов.
     Вертикальная жизнь закончена.
     Найдены новые карандаши.
     Пишут отлично. Верка права. Она нашла их раньше, чем я».

«Ося всегда любил приходить ко мне по утрам с тем, чтобы потом увести с собой к себе разделить обед, который оставляли ему родители. Мы съедали его на двоих, и потом он снова читал мне стихи. Нам было в ту пору лет по двадцать, не больше. Нас познакомил, вернее привел ко мне, поэт Юра Виленский (псевдоним которого — Недгар). Он сам приехал из Москвы знакомиться с Иосифом в компании каких-то поэтических девиц. Таким образом мы познакомились с Бродским у меня.
     В то утро он несколько раз прочитал мне „Отрывок из Фауста“, как всегда гнусаво припевая, что приводило меня в совершенный восторг. Мне казалось, так читать можно только в древней Иудее, да и не я один придерживался этого мнения».

«Сижу у Робера, слушаю Тома Вэйтса.
      Чаг-тага-ра-та-та.
      Чаг-тага-ра-та-та.
      Слов не разобрать, по утреннему времени.
      Проигрыватель включен на минимум. Поговорили с Джуди о Вэйтсе, которого мы оба любим. Джуди по акценту похоже англичанка, во всяком случае, говорит без типичного французского… Вот тут я запнулся, так как написать снова „акцента“ не хотелось, а я решил писать без всяких, т. е. каких-либо поправок. Чтобы вышла готовая книга, читаемая как „беловая“ рукопись.
      Пластинку узнал. Это „Rain Dogs“. Она у меня есть. Давно не слушал. Вообще давно не слушаю музыку для удовольствия или развлечения».

Париж, 27 марта 2003 года

«Сначала L’Escalier было пусто. Только сам Робер и Джуди. Промельк­нуло несколько посетителей у стойки, а потом через стол от меня уселся с портативным компьютером и принялся бегать по нему пальцами. Я продолжаю писать своим inKpoint 5. Тут он меня спрашивает: „What are you writing, man?“ Я ему почему-то отвечаю: „The story of my love“. Вот так оговорка. Хотел сказать: „The shadow of my smile“, но, видно, мне не хотелось, чтобы этот тип улыбнулся. Тем более я сгорал от зависти, что у него электронный Notebook (почти моя мечта, после того как полистал каталог SURKOUFF, выданный мне Мишей Архиповым)».

Париж, 5 марта 2003 года

«У метро Louis Blanc нашел два прекраснейших старых стула, довольно старых и потерявших часть своих деталей, но вполне годных для починки. Решил подобрать, донести до дома, чтоб переправить их в симпозионовский workshop при оказии. Стулья оказались дубовыми и довольно тяжелыми. Попробовал их нести — вижу, что не донесу. У меня оставалась еще последняя двадцатка, и решил взять такси. Оно тут же и подвернулось, и я благополучно добрался до дома вместе с поклажей. Риммуля уже спала. Пришлось несколько раз звонить, прежде чем она услышала и открыла. Показал ей находку.
     — Ты не можешь проходить там каждую ночь? — вяло спросила она и отправилась досыпать».

Париж, 4 марта 2003 года

«Сейчас уже 7h10, а решил, что буду писать до семи, чтобы хоть немного выспаться до завтрашней поездки и быть в форме для очень „важного“ разговора с Полуниным. Я, собственно, и затеял утреннюю писанину для памяти, чтобы записать, какие задать Славе вопросы. Но сейчас сообразил, что никак их забыть не могу. Их немного, а в сущности, всего один: КАК УПРАВЛЯТЬСЯ С АКТЕРАМИ?»

«Бумага, которая теперь имитируется серебряным раствором „вечного“ пера. Есть чем полюбоваться.
     Голубое небо на кончике карандаша!
     Мраморные страницы, о которых мечтал Стерн, становятся пустыми или заполненными черными. Оттенки метализированной пасты, упрятанной в пластиковые столбики изумительной прозрачности, прямо на глазах теряют свои цвета и превращаются в чистое серебро. Придется жаловаться (кому?) на производителей. А может быть, серебро само по себе с благородным негодованием скидывает с себя вульгарное платье фальшивых красителей? Или сам дух серебра с серебряной пряжей стоит у меня за спиной и смывает с серебряных знаков — злаков спорынью „антонова огня“? Спрячемся за желтыми словами!»

«Мы живем в последние дни мира. Не в апокалиптическом и не мисти­ческом смысле, а в самом реальном. В последние, как последние дни лета, последние цветы, последние деньги, последняя спичка в коробке, сигарета в пачке и т. д. Завтрашний день тоже будет последним (если он будет). Это нужно принять как обнадеживающий факт. Как говаривал Генри Миллер, вертикальный мир кончился. Он расте­кается теперь по поверхности бытия. Границ этого потопа проследить невозможно, да и не к чему. Ученые-генетики стремятся проникнуть в глубину, к первоистокам жизни. Нащупать то самое крохотное зерно, из которого вырос стебель и пошли потом в ширину побеги. Крыша мира создана. Она достаточно прочна. Проблема же фундамента остается, хотя на первый взгляд это самое прочное. Бесконечное количество стен создается на нем. Стены рушатся — создаются новые. Меняется материал, сцепляющий раствор, формы окон и дверей. Мы понимаем это как мотив цивилизации. Наверное, наш слух нас не обманывает. Окно — это цивилизация, дверь, лестница, междуэтаж­ные перекрытия — все это то же самое. Но крыша — это сегодняшний последний день. В этом смысле работает поговорка „выше крыши не прыгнешь“».

Дома, 25 мая 2002 года