Голос, невероятно похожий на отцовский, но истории – совсем другие…

 В свой День рождения Смоленск получил особый подарок. Праздничную программу в Государственном музее «Смоленская крепость» завершил вечер Никиты Высоцкого. В исторических стенах башни Громовой, где время словно замедляет ход, сын великого барда говорил со зрителями о вещах вечных.

Нам выпала уникальная возможность – встретиться с Никитой Владимировичем с глазу на глаз. В большом интервью он откровенно рассказывает о диалоге с отцом через десятилетия и о собственном творческом пути, где он давно состоялся как блестящий актер, режиссер, сценарист и Заслуженный работник культуры Российской Федерации.

Я родом из детства

– Для начала я должна сказать вам огромное спасибо за то, что согласились встретиться. Для меня это огромная честь, ведь мой журналистский путь начался со статьи о Владимире Семёновиче Высоцком. 

В 2016 году был Год кино, и тогда я анализировала фильм «Я родом из детства». Картина частично снималась у нас в Смоленске, и одну из ролей – танкиста Володю – играл как раз ваш отец. Мне показалось, что этот фильм –попытка осознать своё детство, прошедшее в войну. 

А скажите, пожалуйста: вы родились в актёрской семье, в окружении невероятно талантливых людей. Как на вас повлияло ваше детство? Когда к вам пришло осознание, что вы тоже талантливы? И был ли страх, что вас будут постоянно сравнивать с известным отцом?

– Сразу много вопросов... Позиция наших родителей – мамы и отца – была такой: у нас не было никаких преференций в детстве. Мы не учились в каких-то особенных школах, не были «богемными детьми» в привычном понимании.

Мы занимались, в том числе, и творческими вещами. Мой брат, например, увлекался астрономией: он окончил Вторую московскую физматшколу и поступил в МГУ на факультет вычислительной математики и кибернетики (ВМК). И только, по-моему, в 1984 году он пошёл на сценарный факультет и стал профессиональным сценаристом. 

А я занимался спортом. Хотя, конечно, мы устраивали домашние спектакли, и вы правы: такая семья не может не оказать влияния. Но ни я, ни Аркадий, во всяком случае, не признавались ни родителям, ни себе, что хотим пойти по творческому пути. 

Аркадий, повторю, был погружён в науку: у него были дипломы олимпиад, он ходил на кружок в планетарии. А я так и не знал, чем буду заниматься. 

Когда отец умер, это была очень тяжёлая ситуация. Но, как ни странно, именно она позволила мне признаться себе в том, что я люблю театр. Я с детства бывал за кулисами, и я решил поступать... 

Мне кажется, современным людям трудно понять то время. Нас воспитывали – и родители, и окружение – не в духе «надо стать успешным» или «продолжить династию». Если бы тогда в интервью спросили кого угодно: «Кем ты хочешь, чтобы стали твои дети?», любой ответил бы: «Хорошими людьми», а уж чем они будут заниматься – неважно. Нас учили, что деньги – не главное, что есть вещи важнее. Нужно быть лучше, поступать правильно, а не по собственной выгоде.

Наверное, это оставило на нас отпечаток. Когда время изменилось и главным стала успешность, мы, уже взрослые люди, оказались не готовы к этому. Я понимаю, что я «несовременный» человек. Я родом из того детства, где все равны. Не потому, что у всех одинаковые способности, а потому, что каждый имеет право быть собой. Из того времени, где твоя жизнь оценивается не деньгами, которые ты смог заработать, а чем-то другим.

В нашем советском детстве было, наверное, много неправильного и несправедливого. Но люди были хорошие. 

Есть выражение, которое я услышал в девяностые и которое я ненавижу. Мне сказал его один очень успешный по тем временам человек, который быстро разбогател (он уже ушёл из жизни, я к нему очень тепло относился). Он сказал: «Если ты такой умный, почему ты такой бедный?»

Так что, я думаю, нас воспитала не столько актёрская среда, сколько само то время, когда ценилось что-то другое, кроме материальных благ.

В Смоленске

– Вы не первый раз приезжаете в Смоленск с концертами, посвящёнными вашему отцу. Почему для вас это важно? Ведь далеко не каждый ребёнок так трепетно относится к своему родителю…

– Не знаю, я не могу говорить за других. Дело не в трепетном отношении как таковом. Для меня это стало обязанностью в какой-то момент – не по моему желанию, а просто по необходимости профессии. Я стал директором музея Владимира Высоцкого.

Это произошло, когда родители отца, мои бабушка и дедушка, уже сильно постарели. С тех пор я занимаюсь творческим наследием Владимира Семёновича: его зданиями, использованием его имени и, в общем, его имиджем. Так случилось, что я возглавил музей, хотя изначально этого не планировал.

Поэтому, когда меня позвали в Смоленск, я приехал. Я уже бывал здесь один раз с хором Московской консерватории – мы выступали здесь, в филармонии. Позже, на театральной площадке, я выступал вместе с Сашей Домогаровым. У него был большой концерт, и он предложил сделать совместную программу, которая называлась «Дороги Высоцкого».

А сейчас я приехал по другой причине. Как я выяснил, у вашей Громовой башни (культурного центра) оказались очень тесные связи с институтом, где я работаю. Дело в том, что, помимо руководства музеем, я преподаю в Институте культуры (МГИК) на кафедре режиссуры и мастерства актёра.

Сюда, ещё до меня, приезжали мои студенты – туркменская режиссёрская группа. Так что, возвращаясь к нашему разговору: сегодняшняя встреча, будет, конечно, так или иначе связана с моим отцом, но также и с темой воспитания молодых кадров, которой я занимаюсь. Это будет называться творческой встречей

Гамлет и Жеглов

– Какие, на ваш взгляд, были главные роль и песня вашего отца?

– Главная роль, конечно, Гамлет. Он сам об этом говорил, и, наверное, для всех актёров, которые её играли, эта роль – одна из самых значительных в жизни, особенно если она удаётся.

С кино мне сложнее. Он, наверное, сделал в кино меньше, чем мог бы актёр его уровня. Так сложилось. Но если выбирать, то для него была очень важна картина «Я родом из детства». Важна не столько ролью, сколько музыкой. «Братские могилы», которые спел Марк Бернес, сам Владимир Семёнович исполнил за кадром несколько песен, которые написал специально для этого фильма. Это стало возможным благодаря дружбе с режиссёром Виктором Туровым, у которого было партизанское детство в Беларуси.

Если говорить о главных ролях, определяющих его кинематографическую судьбу, я бы назвал три: Брусенцов в фильме «Служили два товарища», Дон Гуан в «Маленьких трагедиях» – это его последняя роль в кино, Глеб Жеглов в фильме «Место встречи изменить нельзя».

Трудно выделить что-то одно. В конце жизни он хотел снимать сам, писал сценарии в соавторстве, но судьба не сложилась. Он должен был снимать и играть в «Зелёном фургоне» (ту роль, которую потом сыграл Дмитрий Харатьян). Он написал сценарий «Венских каникул» (вместе с Эдуардом Володарским) и тоже собирался ставить этот фильм и играть там. Но не случилось.

В театре, я думаю, это Лопахин в «Вишнёвом саде» (кроме «Гамлета»), Гамлет и Хлопуша в «Пугачёве». Чего ни назови – всё знаковые роли.

Вы ещё спросили про песню. Песня, наверное, тоже не одна. Есть очень знаменитая запись. Владимир Семенович должен играть роль гусара Крестовского в фильме «Земля Санникова» режиссёров Альберта Мкртчяна и Леонида Попова. В итоговую версию фильма эти кадры не вошли, но на записи он исполнил три песни подряд: «Охота на волков», «Кони привередливые» и «Купола российские».

Я думаю, что эти три песни – такие же главные в его творчестве, как, например, Гамлет, Лопахин или Брусенцов в актёрской судьбе. 

Прерванный полет

– В 1987 году вышла книга Марины Влади «Владимир, или Прерванный полёт». Я знаю, что вы очень негативно встретили это произведение. И вообще, в других интервью, которые я смотрела, вы рассказывали, что у вас были довольно непростые отношения с Мариной Влади. В связи с её кончиной (Марина Владимировна Влади скончалась 24 сентября 2026 года во Франции – прим. авт.) хочу спросить: успели ли вы их наладить?

– Нет. Мне, конечно, тоже грустно и печально. Просто, когда происходит смерть, это такое событие, рядом с которым всё остальное – и мои отношения с Мариной, и её отношения ко мне – становится не очень важным.

Человек ушёл, и сейчас многие наверняка вспомнят её добрым, очень хорошим словом. И я в том числе. Она, конечно, человек необыкновенной судьбы и разнообразных талантов. Она была не только актрисой, но и писательницей (вы знаете, она писала не только про отца).

Она умела держать всю свою семью: очень рано умер её отец, и она, будучи старшей, стала главой семьи. Позже у неё самой появились дети – трое уже взрослых сыновей. Я просто знаю, какую огромную роль она играла в их жизни до самого конца.

И роль, которую она сыграла в жизни моего отца, безусловно, достойна благодарности, понимания и доброй памяти.

А что касается наших отношений... Во-первых, это было очень давно. Во-вторых, мы были очень разными людьми. Это чувствовалось ещё при жизни отца. Он пытался нас как-то сблизить, чтобы мы не просто приняли друг друга, а общались, например, с её сыновьями. Мы не возражали, но близкими так и не стали.

С самой Мариной тоже просто не получалось найти общий язык. Не потому, что она плохая или мы плохие, – просто мы были очень разными. Я думаю, конфликт, который произошёл тогда, был следствием столкновения двух абсолютно разных миров, из которых мы вышли.

То, что для западного человека было абсолютно нормальным в то время, здесь было невозможно. Дело не в том, что книга была слишком откровенной. Просто это была, наверное, одна из первых книг о человеке такого уровня, как мой отец, написанная фактически иностранкой. Да, она была русской по происхождению, с русскими корнями, но жила во Франции. Книга была написана по-французски, а затем переведена Юлией Абдуловой.

В общем, это по-своему талантливая книга, и я думаю, что ни один человек, который интересуется Высоцким, не пройдёт мимо неё. Это правильно. Но она, во-первых, очень субъективная. И, я говорю это о многих людях, которых я люблю и которых она, на мой взгляд, описала несправедливо.

Сейчас это кажется мелочью: ну, написала что-то нелицеприятное, мало ли кто что пишет. А тогда газетное или книжное слово в нашей стране имело совершенно другой вес. Люди начинали, например, моему деду, про которого она написала достаточно жёстко, угрожать, царапать двери, звонить по ночам пожилому человеку, ветерану войны, заслуженному деятелю. Очень многие тогда знали об этом. Вот на чём был основан конфликт.

Сейчас, повторюсь, чего только не пишут про саму Марину. В связи с её смертью начали вывешивать столько неправды и нелицеприятных оценок, несмотря на то что человек умер. У нас ведь принято о мёртвых или хорошо, или ничего? Но время изменилось. Наверное, сейчас, если бы эта книга была переведена заново, она бы мало кого взволновала. А тогда... очень взволновала, особенно тех людей, по которым она проехалась «асфальтовым катком». 

Но она делала это искренне. Она не хотела зла, она просто так думала. И она очень удивлялась этой реакции. Она мне прямо сказала: «Я написала то, что думаю. Напишите свою книгу».

– Так вы и написали сценарий к фильму «Высоцкий. Спасибо, что живой»...

– Кстати, тоже надо сказать в её честь: она не принимала эту работу, вообще не признавала за мной права так высказываться. Тем не менее, она дала своё согласие на выпуск фильма буквально за несколько часов до официального релиза, без этого согласия картина бы не состоялась. Мне позвонили и сказали: «Марина подписала». То есть ей было тяжело, но она сказала: «Да, я этого не принимаю, всё неправда, всё не так, но хорошо. Пусть делает». И картина вышла. 

Поэтому я повторяю: она была человеком очень непростым, но, безусловно, невероятно ярким. Она сыграла огромную роль в жизни моего отца, а значит, и в жизни моей семьи. И эта роль, конечно, положительная. Не только потому, что она, как сама часто говорила, «продлила ему жизнь», – она очень много ему дала. Он выехал за границу, он увидел мир.

Это она привела его благодаря своим знакомствам в Голливуд, и после этого появились абсолютно серьёзные планы его работы там. То есть она делала не только концерты в Париже – она способствовала изданию его пластинок во Франции и так далее. Она дала ему возможность попробовать себя на Западе.

Это было очень трудно: он был русскоязычным, он был поэтом, для него главным было слово. Бродский смог писать на английском, а у отца, конечно, не было такого уровня владения языком. Он видел свои переводы, но не настолько хорошо владел языком, чтобы творить на нём.

Тем не менее, он почувствовал совершенно другой уровень, на который она его вывела. Это был её уровень. Она не только «Колдунью» сыграла, она снималась у Годара, она работала с замечательными итальянскими режиссёрами. Она была звездой мировой величины.

Этот уровень общения, этот круг людей культуры – она дала ему это. Никто бы здесь не смог ему этого дать.

Отец и сын

– Скажите, для фильма 2011 года «Высоцкий. Спасибо, что живой» вы написали сценарий и озвучили своего отца. А вам не хотелось сыграть эту роль? 

–  Был момент, когда мы перепробовали человек десять, наверное, самых разных актёров. В том числе, кстати, и Серёжу Безрукова. И мы поняли, что у нас нет главного героя. Несмотря на то, что актёры были приличные, все – звёзды первой величины, но, когда этот актёр брал гитару и начинал петь, или ему кто-то просто говорил: «Володя», возникал нестерпимый диссонанс.

То есть это был человек со своей историей, со своим лицом. Мы пробовали даже иностранцев, кого-то находили, чтобы это был актёр без шлейфа ролей в нашей стране. Но всё равно – нет. И тогда, когда деньги уже были вложены, а съёмки должны были вот-вот начаться, Александр Наумович Митта, который был на проекте полу-консультантом, полу-партнёром, сказал: «Вот Никита. Он актёр. Пусть он играет». 

То есть, во всяком случае, в этом был бы какой-то жест – то, что сын играет отца.  Я не похож на него настолько, чтобы было не отличить, но что-то есть. Я ростом выше (как Наполеон говорил: «Вы не выше, вы длиннее» – у нас разница 20 сантиметров), у нас совершенно другая психофизика, всё другое. 

Но я начал осваивать гитару. Я в этом смысле человек достаточно последовательный. Раз принято решение – значит, решение. А потом, знаете, я всё время говорил, что это как в сказке про суп из топора: положили топор, а потом туда добавили мяса, того-сего, пятого, а потом топор выкинули и съели. 

Я был вот этим «топором», вокруг которого, во всяком случае, не остановилась картина. На мне попробовали классический пластический грим. И в этом гриме я был похож не столько на Высоцкого, сколько на Депардье.

Я попросил изъять те фотографии, но они всё равно были. Мы поняли, что классический пластический грим может снять проблему, когда условно Серёже Безрукову кто-то будет кричать из зала «Володя!», а он будет брать гитару и петь. 

Мы попробовали пластический грим на Сергее. Это была очень трудная и долгая работа. Мы начали снимать, но остановились, потому что грим был не готов. Наш пластический гримёр Пётр Горшенин – лучший, наверное, у нас и один из самых заметных специалистов в мире. Он добился определённых результатов. 

Да, нас очень ругали за эту «маску», говорили, что она «мёртвая». Но тем не менее, это сработало как образ. Мы же не обижаемся, когда, например, в маске Сталина играет актёр с классическим гримом (в «Утомлённых солнцем 2» Сталина играл Максим Суханов). Он там и ростом выше, и всё другое. Понятно, что это не его лицо, видно, что наклеено, но кино-то получилось крутое.

Если вернуться к вопросу, хотел ли я сыграть... Я уже почти согласился, прямо скажем, не очень веря в эту историю и не желая её. Я несколько месяцев худел, занимался боксом, чтобы появилась какая-то резкость, искал походку, пытался осваивать гитару. 

Но, слава богу, что мы попробовали грим, и потом сыграл Серёжа. На мой взгляд, он сыграл замечательно. Это очень трудно. Классический пластический грим – это огромная сложность, люди не понимают, насколько это тяжело физически и технически. Но он нашёл и энергию, и ритм, и пластику. 

В общем, я ему очень благодарен, что он это сделал. Никто бы другой не смог.

Эпизод с машиной

– В фильме есть эпизод клинической смерти, где ваша семья – вы с братом и мамой – встречаетесь с отцом буквально в одном кадре, где он вытаскивает машину из грязи. 

Скажите, почему эпизод такой маленький? Это потому, что только перед «уходом» мы думаем о самом дорогом? Или, на ваш взгляд, для Владимира Семёновича семья и дети не играли такой уж огромной роли? Мне действительно интересно ваше мнение.

– Он был нормальным человеком, и семья для него была важна. Другое дело, что, конечно, когда мама с отцом разошлись, у него появилась другая семья, и мы уже не играли такой уж значительной роли в его повседневной жизни. Но, повторюсь, он был нормальным человеком, он хорошо к нам относился и очень уважительно относился к нашей маме.

Что касается этого эпизода в фильме: изначально, когда я только начинал писать сценарий, всё должно было строиться на флешбэках. Первый вариант – это была та же история, но основной объём занимали воспоминания, которые возникали в разные моменты, в том числе в момент клинической смерти.

В изначальном сценарии их (флешбэков) было четыре, но они не касались нашей семьи. Потом остался только этот эпизод. Мы сняли его и, по-моему, ещё один флешбэк, но он не получился и не пошёл в картину – просто в процессе монтажа мы поняли, что это лишнее.

Идея сделать картину такой, какой вы её увидели (историей поездки в Узбекистан), пришла позже. Мы поняли, что эта история цельная, она не нуждается в дополнительных ответвлениях. Мы делали не байопик в чистом виде, а драму нескольких дней.

Такой приём допустим. Например, «26 дней из жизни Достоевского» – это же тоже лишь часть жизни, очень короткий период: знакомство с последней женой, диктовка романа «Игрок», успеет – не успеет сдать к сроку, иначе его ждёт долговая яма. Является ли это байопиком о Достоевском? Трудно сказать, наверное, нет.

Возвращаюсь к нашей картине – такое решение было принято. Поэтому эпизод с машиной и детьми встал на своё место, он был нужен, и я считаю, что это правильно. Мне говорят, что я специально его «засунул» туда, но он был написан изначально и должен был там стоять. В монтаже картину долго и сложно собирали. Я помню эту смену, когда всё встало на свои места и стало понятно: да, это сделано правильно.

Любовь Советского Союза

– А тогда ещё о вашем личном творчестве. В 2024 году вышел фильм «Любовь Советского Союза». Я его буквально на днях посмотрела и осталась под впечатлением. Но критик Лилия Маслова написала, что всё показанное в фильме представляет собой «богато разукрашенные девичьи фантазии и дамские грёзы о том, как здорово быть молодой миловидной кинозвездой и девушкой мечты бравого лётчика…» А для вас о чём этот фильм? Ну, кроме того, что он, понятно, основан на реальных событиях.

– Я бы не сказал, что «как здорово». У прототипа, актрисы Серовой, была сложнейшая жизнь. Она умерла в полном одиночестве, произошла трагедия с её сыном и так далее. Сказать, что у неё всё было «очень хорошо», – это не совсем справедливо. 

Понятно, что картина не об этом. Это такая шутка у критика, я понимаю, но фильм на самом деле о времени – об огромной любви. О времени трагическом, но невероятно красивом. Это время, которое родило не просто какую-то эстетику, архитектуру, произведения искусства или великую науку. 

Это время невероятной любви, без которой мы бы не победили в войне. И название «Любовь Советского Союза» не только в том, что эту актрису любил весь Советский Союз (хотя это правда, это историческая данность). Это история об умении любить.

Великое стихотворение Симонова, которое там звучит, история взаимоотношений Симонова и Серовой, а также Серовой и её погибшего мужа, лётчика Анатолия Серова (которого играет Кузнецов) – это история об этом невероятном взлёте.

Мы привыкли – и я совсем не возражаю против этого, – что это были мрачные годы: 37-й год, всех посадили, Королёв, который потом отправил в космос Гагарина, сидел и чудом оттуда вышел, Мейерхольда уничтожили, книги запрещались. Это всё, к сожалению, правда.

Но в этом времени, несмотря ни на что, а может быть, вопреки (но точно не благодаря!), был просто момент невероятного взлёта страны и невероятной любви. И об этом времени сейчас много снимают. Это были гигантские люди – и в кино, и в театре.

Мой фильм о любви, во имя которой всё происходит. Я повторяю: стихотворение «Жди меня» – это было творение, которое было у каждого солдата. Люди в это верили. Это была не агитация и не пропаганда. Это была правда. 

И люди с этой любовью уходили и победили в войне, в которой, казалось бы, не должны были победить. Великий народ одержал великую победу. 

Да, у нас героиня, которая сама вроде бы из элиты: всех оскорбляет машина, на которой она ездит, квартира, в которой они с лётчиком жили. Это правда. Но на этом строилась мечта. Огромная страна строила эту мечту, и строила не для себя. 

Все говорят: «Вот шахтёр мечтал быть стахановцем, а у него всё забрали, его обманули». Но строили не для себя. Строили, не знаю, для космоса, для любви своей. У меня из этого времени очень много людей, которых я люблю, и произведения, которые на меня повлияли.

Не документальное кино

– Одна из очень сильных сцен – это когда героиня Галина Коврова узнаёт о смерти своего мужа прямо в годовщину их знакомства. Ей сообщают об этом за сценой, она выходит под свет софитов и падает в обморок. Я знаю, что в реальности Валентина Серова тоже узнала о гибели мужа буквально за кулисами, но она доиграла спектакль до конца и сделала вид, что ничего не произошло. Почему в фильме было принято решение показать эту душевную боль прямо на сцене? Ведь для актрисы, по сути, непрофессионально показывать свои реальные чувства на сцене…

– Я тоже изначально придерживался мнения, что нужно сделать так, чтобы она доиграла спектакль. Но было принято такое решение, и я к нему отношусь с уважением. Для художественного фильма это допустимо.

Мы не делали фильм конкретно о Серовой или о Симонове. Это такая история, которая только отталкивалась от реальности. Нельзя сказать «по мотивам», но мы отталкивались от реальной истории. И, может быть, даже в этом был наш принцип: сделать чуть-чуть по-другому, изменить не только фамилию, но и саму канву событий.

– На мой взгляд, ваша героиня получилась более идеализированной, нежели была реальная Валентина Серова.

– Мне кажется, да. Кстати, одна очень замечательная женщина-режиссёр, которая была знакома с Серовой лично (они жили по соседству), сначала тоже говорила: «Это не так, Серова была другой». Но после просмотра она сказала: «Если бы в вашей картине была реальная Серова, зрителей бы просто разорвало в куски».

У нас всё-таки фантазия на тему того времени. Это такой гимн эпохе. И, на мой взгляд, актриса хорошо сыграла этот эпизод, он снят правильно. Я думаю, что именно такая сцена даёт возможность героине перейти в другое качество. Эта сцена меняет не просто её жизнь – она меняет её саму. У неё становится другое лицо. Мы даже работали с гримёрами, чтобы она изменилась, чтобы она стала выглядеть на годы старше.

В реальности многое было не так. Я повторяю: мы не делали документальный фильм о Серовой, или Рокоссовском, или Симонове. Это художественный фильм, созданный с огромным уважением к этим людям.

«Слава богу, меня не спрашивали»

– В 2024 и 2025 годах вышли два фильма – «Любовь Советского Союза» и «Август». Я заметила, что в них довольно похожий актёрский состав. Это было сделано намеренно? И комфортно ли вам работать с этими актёрами? Я насчитала, кажется, человек пять, которые играют в обеих картинах.

– Да, это часто бывает, но это, опять же, продюсерское кино. Я не ухожу от ответственности, не говорю, что «это не я». Просто раньше режиссёр играл большую роль в процессе утверждения актеров, его слово имело большее значение. 

Если бы не продюсерская воля, я бы вообще об этом не думал: работали мы раньше или не работали. Я смотрю на пробы: делает ли человек что-то, за чем интересно смотреть, подходит ли он. Меня убеждают пробы. Мне всё равно, сыграл актёр что-то похожее раньше или никогда такого не играл. Меня это не волнует совсем.

Но я считаю, что актёры и в той, и в другой картине – это сильная сторона. Например, за «Август» за лучшую мужскую роль дали «Золотых орлов» Паше Табакову, Серёже Безрукову и Никите Кологривому.

Больше того, я вам честно скажу: например, Никиту Кологривого, по пробам, которые я видел (я их не проводил, но видел), я бы не взял. Но было принято решение, и, на мой взгляд, это блестящий выбор. Слава Богу, меня не спрашивали, потому что Никита – чудесный актёр! Продюсеры понимали, как много он может. 

Мне казалось, Никита с Серёжей (который гораздо более опытный и очень хороший актёр) и с Пашей – это лучшее сочетание. 

Чтобы эпизоды «не пропали»

– Одна из ярких, на мой взгляд (хотя и эпизодических) ролей – это роль вражеского агента Казимира Павловского, которую сыграл Роман Васильев. Я специально открыла и роман, и фильм «В августе 44-го». Ни там, ни там герой не указан как красавец-Аполлон. Говорится, что он крепкий, сильный духом и характером, что он, хотя и жестокий, но умеет любить. Но нигде не сказано, что он красивый.

А вы берёте на эту роль фантастического красавца, и из-за этого его смерть воспринимается особенно трагично, хотя, казалось бы, не должна…

– Потому и взяли. Васильев – очень хороший актёр. Мне трудно судить о других его ролях, но то, чему я был свидетелем на площадке, где мы работали, было очень хорошо. 

И для картины как раз было важно, чтобы эпизоды не «пропадали». Даже почти проходящие мимо люди – они большие, они запоминаются. Например, история с женщиной, которая собирает на вокзале сведения... 

Если в книге про нее почти «впроброс» рассказано (это воспоминания Таманцева из другого периода), то в фильме это огромный характер, огромный объем! Как она поменялась, как она вдруг «проснулась», когда её «раскрыли»! 

Поэтому и Роман Васильев был выбран – эти эпизоды не должны были быть функциональными, они должны были быть очень яркими. 

Или еще запоминающийся эпизод Кирилла Кузнецова, который сыграл капитана Игоря Аникушина, подорвавшего грузовик. Его герой не такой, как в книге. В произведении он гораздо более плоский.  Но здесь просился именно такой эпизод, и Кирилл, по-моему, тоже сыграл его очень хорошо, хотя съёмки заняли буквально несколько дней.

Мне кажется, в этой картине подбирались люди, которые могут сделать «конфетку» из маленького кусочка текста. Там ведь и последняя роль Романа Мадянова (актер скончался 25 сентября 2024 года – прим. авт.)... 

Картина удачно прошла, имела много и положительных, и отрицательных отзывов. Но что касается актёров – мне кажется, там всё в порядке.

Не «киношный» человек

– А какие у вас планы на будущее? Что бы вы хотели снять? 

–Я не «киношный» человек. Я очень спокойно отношусь к тому, что сделано мной в кино. Не в смысле, что я такой скромный, а потому что я театральный человек. Я не могу привыкнуть к этому киношному ритму, к киношным взаимоотношениям: люди быстро сходятся на проект, расходятся, а дальше могут при встрече даже не узнать друг друга. 

Я не умею работать на таком уровне «взаимопроникновения». Мне нужно время. Театр даёт это время, во всяком случае, так мне кажется. Кино – нет. Мы сейчас доделаем картину, над которой работаем. Но прямо скажу: у меня нет такого, что «вот сейчас я закончу и возьму новый проект». 

Я в этом смысле похож на того попугая из пословицы: «”Ехать так ехать”, – сказал попугай, когда кошка тащила его за хвост». Я работаю по необходимости. У меня есть друзья, которые возмущаются: «У тебя же есть работа! Мы стремимся получить такую, а у нас её нет. А тебя ждут уже на двух других проектах». 

Поэтому я не знаю... Сейчас надо доделать эту работу, которая идёт. Она ещё нуждается, как минимум, в большом съёмочном блоке – думаю, на месяц, может, больше. У меня есть работа, на которую, по идее, я должен подписать договор на следующий год. Но не уверен, что я подпишу его. 

Во-первых, мне уже много лет – шестьдесят два года. Вот сегодня меня затащили на вашу башню (Государственный музей «Смоленская крепость» – прим. авт.), я поднимаюсь и думаю: «Как же я буду выходить? Тяжело дышать?»

Во всех смыслах тяжело: и физически, и эмоционально.

И потом, я повторю: современному кино (пусть оно не обижается), не только российскому, как мне кажется, не нужны мои внутренние возможности и мои умения. Кино идёт в сторону большей креативности, технологичности и такой «сделанности». 

А я люблю кино, которое пусть даже «на коленке» сделано, как «На последнем дыхании» Годара – это мой любимый фильм. Кино, в котором производство подчинено творчеству. 

А я выхожу на площадку, камера уже стоит. Я ещё не «развёл» сцену. Я понимаю почему: есть раскадровка, есть сроки, есть дорогие актёры, которые должны за этот день максимум сняться, если уж их привезли. Но я не могу с этим смириться. Мне приходится, и я понимаю, что я не нужен.

Когда я начинаю вдруг что-то делать, ребята, с которыми я работаю, ко мне уважительно относятся. Они переставляют камеру, хотя уже выложили рельсы. Никаких упреков, ничего. Но я понимаю, что в результате мы выбиваемся из тайминга, много людей уйдут в переработки.

В петлю…

– И последний вопрос, какая работа – фильм или роль – для вас самая важная в творческой жизни?

– Я вам скажу так: я думаю, что в какой-то момент это произойдёт. У меня и у моего брата есть несколько идей. Он мне несколько раз предлагал: «Давай сделаем вдвоём. Давай вместе напишем, вместе найдём производящую компанию! Благодаря нашей фамилии, мы сможем это сделать». И я отказываюсь, потому что если на таком проекте «обломаться», то после этого только в петлю. 

Но я думаю, что нечто подобное будет. Будет что-то, во что я вложусь по-настоящему. Если хватит сил, если хватит здоровья, конечно. 

У меня есть несколько идей, но совершенно не факт, что это будут именно они. Может, это будет какая-то совершенно случайная история.

Из всех картин, которые я делал, я больше всего вложился, понятное дело, в «Высоцкий. Спасибо, что живой». Хотя я там не был режиссёром, я был, по сути, продюсером, сценаристом. Я в это вложился просто по-человечески. Я помню, как оно бывает, как это трудно, как это иногда очень болезненно, потому что кино – это производство, не сентиментальная вещь. И тем не менее, если так получится, если возникнет такая работа – я бы пошёл и плюнул бы на какие-то выгоды-невыгоды контракта и даже на риск.

Вот такую работу мой брат Аркадий и предлагает. Он говорит: «Давай сами, не будем ждать». Он тоже, мне кажется, не до конца реализованный человек, он очень хороший сценарист, очень талантливый. Он говорит: «Я бы хотел не то чтобы на прощание хлопнуть дверью, но всё-таки попробовать сделать что-то по-настоящему от себя».

Другое дело, очень часто бывает, что человек вложил всё от себя, всё серьёзно, и всё правильно... А результат разочаровал. 

Знаете, я был на показе, по-моему, фильма Бондарчука (старшего) «Борис Годунов», в котором я снимался в массовке. Зрители уходили с премьеры! Сергей Фёдорович сидел вместе со своими близкими, повернулся, встал и сказал: «Не понял меня мой народ». Пошутил – не пошутил. 

Но на самом деле, если посмотреть эту картину, я понимаю, что он хотел сделать. Я понимаю, как он предупреждал эту страну, этот народ о самозванцах, о том, что грядёт. Он великий режиссёр, актёр и человек. Наверное, у него была просто какая-то антенна «туда». Недаром он снял эту картину, он сам сыграл. Я был на съёмках, был студентом. Я видел, как он пахал на этой картине, а она «не пошла»…

Так бывает. А бывает наоборот: «левой ногой» снято – «Пять вечеров» Никиты Михалкова, например. Понимаете? На мой взгляд, это лучшая его картина.

– Спасибо большое, что уделили время на встречу! Желаю реализации творческих идей!