Просмотр новости
Найдите то, что Вас интересует
Спутники
РН
SpaceX
Роскосмос
NASA
СпутникиРНSpaceXРоскосмосNASAАнтропософское сообщество, утратившее связь с Михаилом
В предыдущем посте я попытался описать явление, которое назвал антропософским Das Man.
Это состояние, при котором никто формально не запрещает человеку мыслить самостоятельно, но внутри сообщества уже существует достаточно ясное представление о том, какие мысли считаются допустимыми, какие вопросы — плодотворными, какие сомнения — зрелыми, а какие свидетельствуют о «неправильном» отношении к духовной науке.
Возникают негласные правила.
Самоцензура.
Особый язык.
Коллективный комфорт.
А главное — постепенно становится заранее известно, к какому выводу должен прийти настоящий антропософ.
Но теперь возникает следующий вопрос.
Что всё это означает в свете того, что сам Рудольф Штайнер говорил о Михаиле?
И здесь, на мой взгляд, мы сталкиваемся с очень серьёзным противоречием.
Можно говорить о Михаиле и быть далёким от михаэлического импульса
Прежде всего я хочу уточнить смысл заголовка.
Я не утверждаю, будто способен духовно установить, что тот или иной человек или организация буквально «потеряли связь» с Архангелом Михаилом.
Речь идёт о другом.
Я предлагаю сравнить реальные формы антропософской культуры с тем михаэлическим идеалом, который описывал сам Штайнер.
И если этот идеал связан со свободой, индивидуальным мышлением, внутренней ответственностью и превращением космического интеллекта в достояние свободного человеческого Я, то возникает возможность вполне земной проверки:
способствует ли наша среда появлению такого человека?
Или, наоборот, мешает ему появиться?
Михаилу не нужен послушный человек
В поздних текстах Штайнера Михаил связан с грандиозным переломом в истории человеческого сознания.
Интеллект, который прежде переживался как принадлежащий духовному космосу, становится достоянием самого человека.
Человек должен начать мыслить из себя.
Не потому, что духовный мир исчезает.
А потому, что духовное больше не должно входить в человека ценой его свободы.
Это фундаментальный момент.
Михаил, если следовать Штайнеру, не стремится вернуть человечество к старому ясновидческому состоянию, в котором истина просто сообщалась человеку сверху.
Современный человек должен прийти к духовному миру через свободное индивидуальное сознание.
Поэтому михаэлический импульс нельзя свести к правильному содержанию мировоззрения.
Недостаточно верить в Михаила.
Недостаточно знать, что Михаил является духом времени.
Недостаточно читать «Михаэльские письма».
Можно знать всё это — и при этом мыслить совершенно немихаэлически.
Что происходит, когда Штайнер становится посредником между человеком и истиной
Здесь и появляется главный парадокс современной антропософии.
Штайнер должен был бы вести человека к самостоятельному познанию.
Но исторически возникает совсем другая возможность:
Штайнер постепенно становится постоянным посредником между человеком и действительностью.
Человек встречается с новым явлением и спрашивает не:
Что я здесь наблюдаю?
а:
Что говорил об этом Штайнер?
Возникает новая историческая ситуация — и вместо самостоятельного исследования мы ищем подходящую цитату.
Мы сталкиваемся с фактом, который не укладывается в систему, — и нашей первой реакцией становится не пересмотр системы, а попытка объяснить, почему Штайнер всё-таки был прав.
Так учитель, который должен был способствовать рождению свободного исследователя, превращается в фигуру, освобождающую последователя от необходимости рисковать собственным мышлением.
Но можно ли считать это михаэлическим состоянием?
Михаил и ответственность за мысль
Свободное мышление имеет одну чрезвычайно неприятную особенность.
За него нельзя спрятаться.
Если я повторяю мнение авторитета и оказываюсь неправ, часть психологической ответственности всегда можно перенести на авторитет.
Но если вывод действительно мой, отвечать приходится мне.
Именно поэтому настоящая свобода гораздо тяжелее послушания.
Она требует способности сказать:
«Я считаю это истинным — и могу объяснить почему».
Она требует способности обнаружить:
«Я ошибся».
Она требует мужества остаться без готового ответа.
Требует признать:
«Я не знаю».
И, возможно, именно поэтому общество, много говорившее о свободе, способно бессознательно создавать механизмы защиты от неё.
Потому что свобода — это не комфорт.
Свобода — это ответственность.
Страх перед вопросом как антимихаэлическое состояние
Думаю, один из важнейших критериев здоровья духовного сообщества чрезвычайно прост:
что происходит, когда кто-то задаёт вопрос, способный поколебать общепринятое убеждение?
Возникает интерес?
Начинается исследование?
Появляется готовность проверить факты?
Или появляется раздражение?
Моральная настороженность?
Попытка выяснить не то, верен ли аргумент, а почему человек вообще задаёт такой вопрос?
Мы уже много раз сталкивались с типичной подменой.
Вместо:
«Верно ли это утверждение?»
возникает:
«Из какого внутреннего состояния человек это говорит?»
Вместо проверки факта начинается духовная диагностика говорящего.
Он слишком рационален.
Недостаточно благоговеен.
Находится под влиянием материализма.
Мыслит ариманически.
Не дорос до понимания.
Но как только сомнение получает нравственную квалификацию, свобода исследования начинает исчезать.
Человек учится не искать истину, а избегать подозрения в духовной неблагонадёжности.
И мне трудно представить состояние, более противоположное михаэлическому идеалу свободной индивидуальности.
Дракон может находиться не снаружи
В антропософской символике очень легко представить Михаила сражающимся с силами внешнего мира.
С материализмом.
С технократией.
С бездуховной культурой.
С абстрактным интеллектом.
Но гораздо труднее поставить другой вопрос:
а что, если дракон уже находится внутри самой антропософии?
Что, если он проявляется как страх перед свободным вопросом?
Как необходимость сохранить правильную картину мира?
Как нежелание сравнивать слова Штайнера с историческими фактами?
Как неспособность признать ошибку учителя?
Как коллективное требование говорить на привычном языке?
Как самоцензура?
Как боязнь оказаться «не совсем антропософом»?
Тогда борьба Михаила с драконом перестаёт быть красивой космической картиной.
Она проходит внутри каждого сообщества.
И внутри каждого человека.
Можно ли быть антропософом и не иметь готового ответа?
Мне кажется, здесь лежит один из ключевых тестов.
Способен ли антропософ сказать:
«Я не знаю»?
Не:
«Штайнер этого не объяснил».
А именно:
«Я не знаю».
Способен ли он сказать:
«Возможно, здесь Штайнер ошибался»?
Не испытывая при этом ощущения, будто рушится всё здание антропософии?
Способен ли он рассмотреть идею, которая противоречит традиционной антропософской схеме?
Способен ли применить к Штайнеру те же критерии, которые применяет к Блаватской, католической церкви, академической науке или материализму?
Если нет, то проблема уже не в конкретном заблуждении.
Проблема находится в структуре сознания.
Михаил и душа самосознающая
Именно здесь михаэлическая тема непосредственно соединяется для меня с развитием души самосознающей.
Душа самосознающая проявляется не тогда, когда человек просто много знает.
И не тогда, когда он умеет пользоваться сложными антропософскими понятиями.
Её задача начинается с момента, когда человек способен сделать предметом сознания сам способ собственного познания.
Почему я верю этому источнику?
Почему этому человеку я заранее доверяю больше?
Почему этот факт я принимаю, а другой пытаюсь нейтрализовать интерпретацией?
Почему мне неприятен определённый вопрос?
Не защищаю ли я сейчас истину лишь потому, что она стала частью моей идентичности?
Не путаю ли верность духовному пути с верностью системе понятий?
И наконец:
Что должно произойти, чтобы я признал собственную ошибку?
Если ответ оказывается:
«Ничего», —
потому что любое возражение может быть переинтерпретировано, тогда перед нами уже не познание.
Перед нами мировоззренческая замкнутость.
Антропософское сообщество может сохранить форму и потерять импульс
Мне кажется, именно это является одной из самых больших опасностей любой духовной традиции.
Можно сохранить книги.
Архив.
Общество.
Ритуалы.
Памятные даты.
Терминологию.
Биографию основателя.
Можно великолепно знать историю движения.
Можно ежегодно праздновать Михаила.
Но постепенно потерять то, ради чего всё это существовало.
Живой импульс превращается в форму.
Метод — в доктрину.
Исследование — в толкование.
Свобода — в правильные слова о свободе.
Индивидуальность — в коллективно признанный образ индивидуальности.
Так возникает удивительный парадокс:
сообщество продолжает говорить о Михаиле именно в тот момент, когда всё меньше допускает то свободное индивидуальное мышление, которое само же связывает с Михаилом.
Следовать Штайнеру или продолжать его путь?
Отсюда возникает вопрос, который я считаю принципиальным.
Что значит быть верным Штайнеру?
Повторять его выводы?
Или продолжать его заявленный путь свободного духовного исследования?
Эти две вещи не обязательно совпадают.
Иногда продолжение метода может привести к несогласию с отдельными выводами учителя.
И тогда возникает настоящий выбор.
Что для нас важнее:
истина или сохранение системы?
Если важнее система, то мы неизбежно будем защищать её от неудобных фактов.
Если важнее истина, мы должны быть готовы изменить систему.
Даже если это болезненно.
Даже если придётся признать ошибку человека, которого мы глубоко уважаем.
Даже если некоторое время мы останемся без ответа.
Именно это я понимаю под внутренним мужеством мышления.
Возможно, проблема антропософии сегодня именно в недостатке Михаила
Обычно кризис антропософского движения объясняют иначе.
Недостатком духовности.
Недостаточным пониманием Штайнера.
Слишком сильным материализмом современного мира.
Утратой эзотерической глубины.
Но я хотел бы предложить противоположную гипотезу.
Возможно, кризис возник не потому, что антропософы слишком далеко ушли от системы Штайнера.
А потому, что они недостаточно далеко пошли вслед за провозглашённым им импульсом свободы.
Остановились на полученном содержании.
Не доведя метод до его естественного продолжения:
критики самого метода;
критики самой традиции;
критики самого Штайнера;
и прежде всего —
самокритики собственного способа мышления.
Вернуться к Михаилу
Если всё сказанное верно, возвращение к Михаилу означает совсем не то, что обычно предполагают.
Не больше цитат.
Не более точное воспроизведение антропософской картины мира.
Не укрепление границ сообщества.
Не борьбу с внешними врагами антропософии.
А противоположное.
Создание пространства, где человек имеет право мыслить.
Ошибаться.
Сомневаться.
Спорить.
Проверять.
Отказываться от старых убеждений.
И приходить к выводам, которые никто заранее не знает.
Потому что там, где результат исследования известен ещё до начала исследования, исследования уже нет.
А там, где человеку заранее сообщено, к какому мировоззрению он должен прийти, свобода превращается в декорацию.
Поэтому я сформулировал бы главный вопрос сегодняшней антропософии следующим образом:
Нужен ли нам Михаил как объект веры — или мы готовы принять михаэлическую свободу как принцип собственного мышления?
Первое сравнительно легко.
Второе может разрушить привычный мир.
Но, возможно, именно в этом и заключается испытание нашей эпохи.
Потому что связь с Михаилом, если понимать самого Штайнера всерьёз, должна проявляться не в том, насколько точно мы повторяем полученные когда-то духовные истины.
А в том,
насколько свободно, индивидуально и ответственно мы способны искать истину сегодня.