Попытка рассматривать специфическое для эпохи холодной войны равновесие как универсальный механизм предотвращения столкновения между великими державами является методологической ошибкой. Просчёт, который мы, возможно, совершаем прямо сейчас, заключается в том, что мы принимаем исторически обусловленный баланс сил за универсальную институциональную логику. Продолжать использовать риторику сдерживания – всё равно что пытаться ориентироваться на изменившейся местности по устаревшей карте, пишет Нельсон Вонг. Материал подготовлен специально к XXIII Ежегодному заседанию клуба «Валдай».

Классическая теория ядерного сдерживания сформировалась в эпоху холодной войны на основе уникальных исторических предпосылок, которые сегодня во многом утратили своё значение. Продолжая рассматривать эту теорию как доминирующую концепцию для анализа ядерных кризисов и принятия стратегических решений, мы не столько описываем реальность, сколько цепляемся за устаревший дискурс.

Прежде всего, уточню предмет обсуждения. Речь идёт о модели рационального сдерживания времён холодной войны, в центре которой стояла концепция взаимного гарантированного уничтожения. Нельзя отрицать, что ядерное оружие сохраняет реальный потенциал для нанесения ответного удара и осуществления политического принуждения. Однако аналитическая модель, предполагающая возможность рационального расчёта ядерных конфликтов и управления ими с помощью логики сдерживания, более не соответствует современным реалиям в сфере безопасности.

Классическое сдерживание возникло в весьма специфических условиях: наличие двух крупных игроков, довольно предсказуемые сценарии эскалации, действенные каналы связи и общее представление о сторонах как о рациональных субъектах. Его эффективность зиждилась на взаимной уверенности в рациональности друг друга.

Однако это было связано не с некими неотъемлемыми свойствами ядерного оружия, а с конкретными обстоятельствами холодной войны. Несмотря на острое соперничество, США и СССР использовали общий стратегический понятийный аппарат, понимали границы эскалации и признавали «красные линии» друг друга – их негласное взаимопонимание, выработалось в ходе целого ряда кризисов, включая Карибский. Сегодня этого консенсуса больше не существует. Попытка рассматривать специфическое для той эпохи равновесие как универсальный механизм предотвращения войны между великими державами является методологической ошибкой.

Впрочем, здесь следует проявлять осторожность. Холодная война отнюдь не была идеальной лабораторией для проверки теории рационального сдерживания. Модель «рационального субъекта» с самого начала была упрощением. Советский Союз не всегда выступал как единый, сплочённый и рациональный субъект – бюрократическая борьба, неверное восприятие ситуации и просчёты были постоянными факторами. Карибский кризис часто приводят в пример как триумф рационального сдерживания, однако он также служит наглядной иллюстрацией того, как близко мир подошёл к случайной ядерной войне из-за проблем с коммуникацией и колоссального давления. Проблема взаимодействия с субъектами, не являющимися монолитными или обладающими ограниченной рациональностью, не нова. Новизна ситуации заключается в возросшей сложности и в необходимости принимать решения в сжатые сроки. Дело не в том, что рациональность исчезла, а в том, что существенно ухудшились условия для надёжных рациональных расчётов.

Внешние институциональные механизмы сдерживания между тем разрушаются. В феврале 2026 года истёк срок действия Договора СНВ-3. Впервые за более чем полвека у России и США отсутствует юридически обязывающий двусторонний договор о контроле над ядерным оружием. Процедуры проверки, уведомления о перемещении ракет и двусторонний обмен данными прекратились, остались лишь не имеющие юридической силы добровольные политические обязательства. Конференция 2026 года по рассмотрению действия Договора о нераспространении ядерного оружия завершилась без ощутимых результатов, выявив глубоко укоренившиеся структурные недостатки в многосторонней архитектуре контроля над вооружениями.

Крах режимов контроля над вооружениями не нейтрализует ядерную разрушительную силу, но устраняет критически важные внешние предпосылки для классического сдерживания. Сегодня мы вступаем в ядерную среду, характеризующуюся слабыми правилами, ни на что не влияющими проверками и рушащимися каналами кризисной коммуникации. Риски просчётов возрастают, а возможности для корректировки курса сокращаются. Вопрос уже не просто в том, работает ли сдерживание, а в том, как может функционировать логика классического сдерживания, когда базовая прозрачность серьёзно ослаблена.

Кроме того, в многополярном мире расчёты сдерживания становятся гораздо менее надёжными. Сдерживание времён холодной войны основывалось на упрощённой модели с двумя участниками, которая больше не отражает глобальные реалии. Ядерные силы Китая расширяются быстрее, чем в предыдущие десятилетия, однако Китай не является «вторым Советским Союзом». Он действует с использованием особой логики поведения, стратегической культуры и концепций эскалации. Это не означает большей агрессивности, но иллюстрирует концептуальную проблематичность прямого применения разработанных для СССР и США моделей сдерживания к другим ядерным державам.

Обстановка становится всё сложнее. Государства, обладающие ядерным оружием или находящиеся на пороге его создания, координируют свои действия по ряду вопросов, чтобы противостоять давлению со стороны США и их союзников. Россия сочетает ядерные сигналы с операциями в «серой зоне». Китай интегрирует действия в различных сферах (мультидоменные операции) с ядерным сдерживанием. Северная Корея продолжает политику балансирования на грани ядерного конфликта. Иран преследует цели обеспечения безопасности, используя сети подконтрольных «прокси» и наращивая ракетный арсенал.

Культура конфронтации: модели конкуренции великих держав в XXI веке

По окончании холодной войны многие говорили о том, что эпоха больших войн с участием регулярных армий окончательно ушла в прошлое. Военные кампании США на Ближнем Востоке в начале 2000-х годов показали новый формат вооружённых конфликтов – высокотехнологичные операции мобильных боевых групп с подавляющим превосходством в небе. Однако украинский конфликт и противостояние вокруг Тайваня подтвердили обратное: сегодня вероятность возникновения войны между великими державами кажется более чем реальной.

СкачатьPDF, 956,03 КБ

Когда противники перестают быть едиными, сплочёнными и рациональными субъектами и превращаются в разрозненные сети с различными интересами, уровнями допустимого риска и взглядами на эскалацию конфликта, само понятие сдерживания становится неоднозначным. Кого именно мы удерживаем? От каких действий? На каком этапе эскалации? То, что одна сторона считает «убедительным средством сдерживания», может восприниматься противником через совершенно другую призму.

Это не означает, что сдерживание как таковое перестало существовать. Скорее мы наблюдаем его эволюцию под воздействием внешних факторов. Например, российскую практику сочетания ядерных сигналов с операциями в «серой зоне» можно рассматривать как новую форму сдерживания, интегрированную в гибридную войну и призванную использовать неопределённость ситуации. Подход Китая, объединяющий ядерное сдерживание с мультидоменными операциями, представляет собой ещё один вариант адаптации. Вопрос заключается не в том, пытаются ли государства по-прежнему применять сдерживание, а в том, являются ли эти адаптированные методы стабильными, понятными для оппонента и способными предотвратить катастрофическую эскалацию. Имеющиеся данные не внушают оптимизма.

Искусственный интеллект (ИИ) дополнительно подрывает негласную основу классической теории сдерживания – осознанное принятие решений человеком. Классическая теория исходит из того, что лица, принимающие решения, располагают достаточным объёмом информации и временем для тщательного анализа ситуации в условиях кризиса. Инцидент 1983 года с участием Станислава Петрова наглядно демонстрирует, чего можно добиться благодаря человеческой сдержанности в условиях колоссального напряжения.

Сам по себе ИИ необязательно провоцирует эскалацию. Однако – при внедрении в системы ядерного управления – непрозрачность алгоритмов, ошибки в интерпретации данных с датчиков и автоматизация рабочих процессов создают системные риски. Когда ИИ глубоко интегрируется в цепочки ядерного управления, процесс принятия решений разгоняется до скоростей ЭВМ. Время, необходимое человеку для размышления – то самое, что спасло мир в 1983 году, – может сократиться с минут до считанных секунд. И без того узкое пространство для ошибки в ядерной сфере рискует исчезнуть вовсе.

Модели сдерживания, основанные на рациональном расчёте, плохо сочетаются с автоматизированными ответными действиями, происходящими за миллисекунды. Невозможно психологически воздействовать на автоматизированную систему, которой неведом страх. Когда человек частично вытесняется из контура принятия решений, психологические механизмы сдерживания – страх, выдержка и ожидание ответного удара – теряют своих адресатов.

Позвольте уточнить, в чём заключается риск. Мы пока не живём в мире, где искусственный интеллект полностью контролирует принятие решений о запуске ядерного оружия. Гораздо более насущная опасность состоит в том, что системы поддержки принятия решений на базе ИИ могут ускорить эскалацию и спровоцировать инциденты нового типа: например, привести к неверной интерпретации данных, обострению обычного конфликта из-за алгоритмических искажений или предоставлению лицам, принимающим решения, выбора, который исключает деэскалацию.

Опасность заключается не в том, что машины заменят человеческое суждение, а в том, что они подорвут условия, необходимые для принятия взвешенных решений человеком.

Наконец, существующий порядок в сфере ядерного оружия сталкивается с кризисом легитимности со стороны стран Глобального Юга. Договор о нераспространении ядерного оружия 1970 года закрепил двухуровневую систему, при которой небольшая группа государств сохранила за собой ядерный арсенал, а остальные обязались от него отказаться. Эта структура несёт на себе отпечаток колониального прошлого: ядерные испытания проводились на территориях бывших колоний, а уран добывался на землях Глобального Юга, население которых несло экологические издержки, не получая при этом соразмерных гарантий безопасности.

Принятый в 2017 году Договор о запрещении ядерного оружия стал символом протеста против сложившегося положения дел. Вместо того чтобы реформировать существующие механизмы, этот документ ставит под сомнение саму легитимность ядерного оружия, представляя его как символ глобального неравенства. Хотя ведущие ядерные державы не присоединились к договору, что ограничивает его практическую значимость, он бросает фундаментальный вызов старому миропорядку. В то время как ядерные государства оправдывают наличие своих арсеналов риторикой сдерживания, многие развивающиеся страны спрашивают, почему эти правила должны распространяться лишь на избранное меньшинство.

Справедливо задаться вопросом: действительно ли этот кризис легитимности меняет поведение ядерных держав или он лишь порождает параллельный дискурс? В обозримом будущем государства, обладающие ядерным оружием, вероятно, продолжат отдавать приоритет собственным интересам безопасности, определяемым логикой сдерживания. Договор о запрещении ядерного оружия (ДЗЯО) не привёл к ограничению ни одного ядерного арсенала. Однако в долгосрочной перспективе легитимность имеет значение. Она формирует политическое пространство, в котором вырабатывается ядерная политика, влияет на соблюдение режима нераспространения и определяет, воспринимается ли сложившийся ядерный порядок как устойчивый или как навязанный силой. Кризис легитимности может не менять поведение сегодня, но он подрывает нормативный фундамент, на котором держится вся архитектура. Эта эрозия не может не иметь последствий, даже если мы пока не можем точно предсказать их характер.

Мои доводы – не морализаторский призыв в духе «ядерное оружие – это зло» и не требование немедленного и полного разоружения. Это аналитическая констатация факта: практически все предпосылки, на которых основывалось классическое сдерживание – биполярность, верифицируемый контроль над вооружениями, наличие времени для принятия решений человеком и консенсус неядерных государств, – утратили свою прежнюю силу.

Не будем преувеличивать. Фундаментальная логика сдерживания – угроза неприемлемого возмездия – по-прежнему предотвращает прямое столкновение великих держав. Взаимная уязвимость никуда не делась. Изменился лишь контекст, в котором действует эта логика. Старую карту нельзя считать полностью ошибочной – некоторые элементы ландшафта остались прежними. Но служить надёжным ориентиром она больше не может. Слишком многое изменилось – появились новые игроки, технологии и источники нестабильности.

Следование прежним схемам не означает владения искусством сдерживания; оно лишь маскирует нехватку у нас инструментов для реагирования на новые риски. Главный вопрос теперь заключается не в том, работает ли традиционное сдерживание, а в том, какие аналитические подходы следует применять в условиях многополярного ядерного мира со слабыми механизмами контроля, соперничающими игроками и технологически сжатыми сроками принятия решений.

Мы не можем ликвидировать ядерное оружие в одночасье. Вместо этого нам необходимо выйти за рамки унаследованных представлений о сдерживании: восстановить каналы кризисной коммуникации, снизить риски, связанные с интеграцией искусственного интеллекта в ядерные системы, предоставить странам Глобального Юга более весомый голос в вопросах управления ядерной сферой и создать практические инструменты управления рисками в условиях многополярности. Старые карты устарели, но мы должны сообща начертить новые.