Просмотр новости
Найдите то, что Вас интересует
Спутники
РН
SpaceX
Роскосмос
NASA
СпутникиРНSpaceXРоскосмосNASA2
Приехав 29 июня в Лондон, Соловьев тут же погрузился в чтение книг и рукописей Британского музея, таящих в себе мудрость каббалы и мистиков всех времен, но прежде всего, Беме, Сведенборга, Подеджа, теоретиков спиритизма. Надо сказать, что резание лягушек и война с музами не могли существовать без своей идеальной противоположности - столоверчения и прочих чудес, наблюдаемых спиритами. На русскую землю спиритизм был занесен к началу 70-х годов прошлого века и увлек даже Юркевича; что и говорить о его юном ученике. О несомненном интересе Соловьева к сему "духовному спорту" свидетельствует письмо, написанное еще в России к Цертелеву, только что возвратившемуся из Лондона: "Я все более и более убеждаюсь в важности и даже необходимости спиритических явлений для установления настоящей метафизики, но пока не намерен высказывать этого открыто, потому что делу это пользы не принесет, а мне доставит плохую репутацию; к тому же теперь я еще не имею никаких несомненных доказательств достоверности этих явлений, хотя вероятность в их пользу большая"[8].
В Лондоне Соловьев усердно ищет доказательств. Он бывает в спиритическом обществе и даже производит разоблачение, хватая духа за мускулистую руку, однако впечатление его неоднозначно: "шарлатаны с одной стороны, слепые верующие - с другой, и маленькое зерно действительной магии, распознать которое в такой среде нет почти никакой возможности". Соловьев надолго останется зачарован этой магией и прежде чем анафематствовать "вертидырников" и "дыромоляев" в "Трех разговорах" еще не раз почтительно отзовется о спиритизме, хотя бы в 1883 году в аксаковской "Руси", признав за спиритизмом в статье "Еще о наших светских ересях" известную долю научной истины.
Мне не хотелось бы идти традиционным путем всех соловьевских жизнеописаний и перелагать в прозе поэму "Три свидания" (с биографическим, мифопоэтическим, фрейдистским и каким угодно другим комментарием). Читатель сам откроет эту поэму и каирские стихи, посвященные "Софии", если захочет дополнить свое представление о душевном состоянии Соловьева во время написания трактата. Но, помянув спиритов, не могу не сослаться на соловьевскую характеристику его круга общения в Лондоне:
Жаль, в свой размер вложить я не сумею
Их имена, не чуждые молвы...
Скажу: два-три британских чудодея
Да два иль три доцента из Москвы.
Чудодеи - видимо, главные герои спиритических бдений: мистер Крукс и его медиум - "бывшая мисс Крукс, а ныне миссис Конор", да и пожалуй пристыженный Соловьевым В. Вильяме (который был схвачен за руку).
Однако Соловьев не только открывает новый для себя мистический мир, но и подумывает о работе. Вот признание, сделанное в письме от 7 августа 1875 г. к редактору "Православного обозрения" П. А. Преображенскому: "Что касается до меня самого, то при всем моем желании услужить Вам - нс могу обещать ничего. Впрочем, Вы не в праве на меня за это обижаться, так как я вообще теперь воздерживаюсь от всякой журнальной работы, и ответ мой Кавелину будет моей последней журнальной статьей. Дело в том, что я теперь занят очень большим и, если не обманываюсь, важным трудом, который требует напряжения всех моих сил и не позволяет отвлекаться ни для чего другого"[9].
Еще одно свидетельство в письме к родителям месяцем позже (8/20 сентября 1875 г.): "Heimweh чувствую довольно сильно и постараюсь к июлю вернуться в Россию, - если только успею покончить с тем трудом, которым я теперь занят и который я должен издать по-английски, для чего уже имею Подходящего переводчика"[10].
Можно предположить, .что речь идет о той части "Софии", которая написана в форме монолога (недатированной), а по-французски Соловьев стал писать, расчитывая скорее найти переводчика в Лондоне. Однако, нет причин отбрасывать и другой вариант - речь идет о какой-то другой, недошедшей до нас рукописи. Может быть, Соловьев только готовился к работе над трактатом, а в письмах свой план переводил в реальность, забегая вперед, что было ему свойственно.
Лондонским занятиям Соловьеву суждено было скоро прерваться. Вместо намеченных года и трех месяцев Соловьев провел в Лондоне чуть больше четырех. Чтение рукописей но индийской философии и текстов каббалы потребовало выезда "на место".
О своем решении ехать в Египет (об Индии пока умолчал) Соловьев известил матушку 14/26 октября совершенно спокойно, будто речь шла о переезде на другой конец Лондона, уверяя, что это спасет его от простуды. В начале ноября он покинул Лондон и, не задерживаясь в Париже, пересек Европу, сел на пароход в Бриндизи и 11 ноября был уже в Каире.
О мотивах столь неожиданного поступка гадать не стану. Лучше самого Соловьева не скажешь:
В Египте будь! - внутри раздался голос.
В Париж! - и к югу пар меня несет.
С рассудком чувство даже не боролось.
Рассудок промолчал, как идиот.
После двух восклицательных знаков не стоит ломать голову. В Каир, так в Каир! Тем более, что здесь мы вступаем в полосу некоторой определен-ности. Ведь в Каире написана "Первая триада" "Софии" - первые три диалога между Философом и Софией, датированные февралем 1876 года. Однако до этого ему предстояло развить свой мистический опыт, еще раз "прозреть нетленную порфиру" и "ощутить сиянье божества". Может быть изучение арабского языка было лишь предлогом, а главной целью переезда в страну сфинксов мыслилось путешествие в Фиваиду. О цели этой экскурсии, которая но замыслу должна была продлиться месяц, Соловьев расска-зывал по-разному. По свидетельству французского знакомого Соловьева Э.М.де Вогюэ, Соловьев "хотел разыскать там какое-то племя, в котором, как он слышал, хранились кое-какие тайны мистического учения - Каббала и масонские предания, будто бы перешедшие к этому племени по прямой линии от Соломона"[11].
В воспоминаниях В.А.Пыниной-Ляцкой находим несколько иную версию: "Просто, по-товарищески, стал он рассказывать о своем путешествии в Египет, которое по-видимому, произвело на него большое впечатление. Вспоминал особенно подробно о том, как посещал там различных аскетов, таившихся от людей, селившихся в шалашах по пустынным местностям, как на себе проверял их мистические экстазы. Хотел видеть знаменитый Фаворский свет и видел"[12].
Вот только странно, что он так много успел за один день: и свет Фаворский увидеть и к тайнам каббалы приобщиться, да еще узреть Софию и поговорить с аскетами, вдобавок столкнувшись с бедуинами, принявшими философа в черной крылатке за черта, и едва не убившими, но все-таки ограбившими его, осложнив и без того тяжелое финансовое положение. Однако несмотря на все эти перепетии, происшедшее в пустыне между 25 и 27 ноября 1875 г. воспринималось Соловьевым как "самое значительное из того, что до сих пор случилось со мною в жизни" (см. примечание к "Трем свиданиям").
В конце января в Каир приезжает Д. Н. Цертелев. Соловьев звал его, чтобы вместе отправиться в Италию. Однако Цертелев уезжает раньше и увозит с собой интересный документ, опубликованный в исследовании Лукьянова. Это небольшая рукопись диалогического характера "Вечера в Каире" - по утверждению вдовы Цертелева, совместное произведение двух друзей. Сюжет диалога: разговор Доктора и явившегося на спиритическом сеансе Духа о спиритизме и положительной науке. Соловьевский стиль узнаваем и несмотря на то, что с "Софией" этот диалог содержательно перекрещивается лишь в небольшой степени, нам интересно то, что напи-саны оба диалога в одно время. Чтобы завершить разговор о каирских 4-х месяцах Соловьева, приведу еще один фрагмент из его письма к родителям (от 4 марта 1876 г.): "В Италии я поселюсь на один месяц в Сорренто, где в тиши уединения буду дописывать некоторое произведение мистико-теософо-философо-теурго-политического содержания и диалогической формы. Затем отправлюсь в Париж, где для очищения совести займусь немного в Bibliotheque Nationale и, заехав на несколько дней в Лондон, возвращусь в июле через Киев в Москву"[13].
Покинув Египет 12 марта, к 18-му марта Соловьев добирается до Сорренто. Мартом помечен второй диалог "Космический и исторический процесс", написанный в развитие первых трех диалогов, трактующих природу абсолютного первоначала. Здесь же мы знакомимся с космогонией, носящей на себе явный отпечаток каббалы и гностицизма. Кроме Софии тут появляются новые персонажи: Сатана (или Дух космоса) - "принцип разделения, ненависти и вражды", материя космоса, и Демиург - космический разум, начало внешнего единства, формообразующий принцип. Следует заметить, что диалог, написанный в Сорренто, носит наименее завершенный характер: содержит много вычеркиваний, противоречащих друг другу мест, да и диалогическая форма выдерживается лишь на первых его страницах.
В Италии с Соловьевым случилось небольшое несчастье: возвращаясь с экскурсии на Везувий, он упал с лошади, преследуемый местными сорванцами, очистившими его кошелек, и несколько дней (или недель) провел без движения. Может быть, это вынужденное домашнее заточение заставило, наконец, Соловьева сесть за работу. Однако, по общему, довольно небрежному, характеру черновика мы можем судить, что пестрота заграничных впечатлений сильно мешала продолжительной сосредоточенной работе. Постоянную озабоченность вызывало и финансовое положение. Мольба о почтовых переводах зачастую встречается в письмах домой. Рассуждения о Софии и Демиурге перемежаются на полях черновиков с финансовыми рассчетами. В соррентийском диалоге мы обнаруживаем и сведения о том, что Соловьев задолжал 637 франков "маленькому китайцу". Порядочный долг, если вспомнить, что Соловьев приехал в Сорренто в марте и в том же месяце написал свой диалог. Может быть, "маленький китаец" - это его попутчик из Египта в Италию Калачов? Однако, настораживает подозрительно не китайская фамилия последнего.