Просмотр новости
Найдите то, что Вас интересует
Спутники
РН
SpaceX
Роскосмос
NASA
СпутникиРНSpaceXРоскосмосNASA6
Как от "Божественного Ничто", Энсоф можно придти к пантеизму, рассматривает в своей книге "Свет невечерний" о. С.Н.Булгаков. Апофатическое богословие говорит о Боге как о Ничто, имея в виду его принци-пиальную неопределимость, у германских же мистиков и у Соловьева вслед за ними Ничто предполагает потенциальность, невыявленность, следовательно связь между Богом и миром, существующую по необходимости, а не по благодати. "Подлинная религия, - пишет о. С.Н.Булгаков, - может основываться на нисхождении Божества в мир, па вольном в него вхожде-нии, приближении к человеку, т.е. на откровении, или, иначе говоря, она необходимо является делом благодати, сверхприродного или сверхмирового действия Божества в человеке". Переход от Абсолютного к относительному, творение мира из ничего есть тайна тайн, посягнув на которую, свободный философ неизбежно становится еретиком по отношению к догматическому богословию. Слова Булгакова о "фатальной обреченности германского гения к извращению христианства в сторону религиозного монизма, пантеизма, буддизма, неоплатонизма, имманентизма" приходится отнести и по адресу Соловьева.
Что касается теодицеи, то в "Софии" Соловьев ближе скорее к манихейству, и дальше от христианской ортодоксии, чем Шеллинг, видящий основу зла в свободной воле человека, возвышающего свою самость до господст-вующей всемогущей воли. В "Софии" природа зла субстанциальна, оно имеет своих носителей - Сатану и Демиурга, рожденных мировой душой, падшей Софией. Борьба со злом совершается не в душе отдельного человека, но приобретает поистине мифологические масштабы, становится осно-ванием всего мирового процесса. Не случайно на полях соррентийского диалога, как раз в том месте, где речь идет о коварстве Демиурга, сражающегося с Духом космоса за обладание Солнцем, посреди всей этой астральной мифологии, столь чуждой уму и сердцу порядочного христианина, встречается имя Зороастро - персидского пророка, учившего о существовании двух богов - доброго - Ормузда и злого - Аримана и ставшего предтечей манихейства.
Впрочем вопрос о политеизме Соловьева в "Софии" весьма запутан, ибо система, в центре которой находится единое абсолютное первоначало, вообще-то монистична. Все прочие начала, в том числе и "злые", могут быть представлены как эманации этого единства. Дело другое, что иногда Соловьев ведет речь о каких-то богах и даже Софию один раз называет богиней.
Избавившись впоследствии от Демиурга и Сатаны, - Соловьев без особых трудностей перешел к теодицее типа шеллинговой.
Для характеристики философских замыслов Соловьева очень важно, как он сам оценивал себя, какую духовную задачу перед собою ставил. Поэтому я приведу большую цитату из черновика, написанного предположительно в то же время, что и "София", в котором Соловьев оценил Шеллинга как своего соавтора по созиданию "вечного завета": "Доселе (до меня) теософические системы, обладавшие духовными основами, не имели истинной идеи мирового процесса: они или совсем игнорировали его (неоплатонизм, Сведенборг) или же допускали в нем элемент случайности и произвола (грехопадения) - каббала, Бэм - и те, и другие получали в результате чертей и вечный ад. С другой стороны, философские системы, имевшие настоящее понятие о миров процессе как необходимом безо всякого произвола, лишены были духовных основ. Поэтому у них процесс явл или чисто идеаль-ным и даже абстрактно-логическим (Гегель), или же чисто натуральным (эволюционный материализм), некоторые же соединяли идеал с натурализмом (натур-филос Шеллинга, сист Гартмана), но вследствие отсутствия духовных основ даже эти послед, сравнительно совершенные, не могли опред истинной цели и значения процесса, ибо цель эта - осущ духовного божеств мира.
В последней св сист Шеллинг с логич понят процесса соединяет некоторое, хотя весьма неполное и довольно спутанное представл о духовных началах; поэтому и цель процесса получает у него сравнительно удовлетворительное определение; отсюда же у него вместе с признанием конкретного духовного мира, как у Бэма и Сведенборга - отсутствие чертей и ада, почему Шеллинг и есть настоящий предтеча вселенской религии.
Учения Бэма и Сведенборга суть полное и высшее теософическое выражение старого христиаства. Положительная философия Шеллинга есть первый зародыш, слабый и несовершенный, нового христианства или вселенской религии - вечного завета.
Каббала и неоплатонизм.
Бэм и Сведенборг.
Шеллинг и я.
Новоплатонизм - Каббала Бэм - Сведенборг Шеллинг - я
Закон
Ветхий Завет Евангелие Новый Завет Свобода Вечный Завет[23]
А что каббала, за изучением которой Соловьев отправился в заграничную командировку? По тексту "Софии" трудно судить, насколько серьезно знакомился Соловьев с текстами еврейских мудрецов. В 1881 году Соловьев читал на Высших Женских курсах в Петербурге отдельную лекцию об учении каббалы, однако, судя по ее конспекту, хранящемуся в ЦГАЛИ СССР (ф. 446, oп. 2, ед. хр. 1) отнес основные книги каббалы "Сефер Иецира" и "Зогар" к дохристианскому периоду, в то время как первая была написана в 6-7 вв., а вторая - в 13 веке. Впоследствии эта ошибка была исправлена в статье о каббале, написанной для. Энциклопедического словаря Брокгауз-Евфрон, но тогда он почерпнул дополнительную инфор-мацию у Д.Гинцбурга, статья которого по протекции и с предисловием Соловьева была напечатана в 33 книге журнала "Вопросы философии и психологии" за 1896 год. Однако общий дух эзотерического учения каббалы, называемого еще еврейским неоплатонизмом, близок к учению Соловьева о началах. В центре каббалы - загадка, ключ к которой стремится найти всякое тайнознание: как произошло творение, как совершился переход от бесконечного к конечному, от единства к множественности, от духовного к телесному. Соловьева, как мистика, пренебрегающего скупым рассудком для открытия тайн Творца и твари, тоже мучила эта загадка. Как остроумно заметил Г. К. Честертон, мистик "один способен вынести сокрушительную насмешку книги Иова, ибо он был там, где Бог полагал основания земли, где ликовали утренние звезды и сыны Божий восклицали от радости"[24].
Чтобы оправдать существование множественности, да так, чтобы Творец не рассыпался на мириады пылинок, а пребывал бы во всей своей полноте, всемогуществе и всеблагости, в каббале возникла идея найти посредника между Творцом и его творением. Она выразилась в учении о сефиротах - эманациях божества, формах и каналах его претворения в мир. Но эманация понимается здесь не как отпадение, а как завершение, воплощение истины. Сефирот - своего рода атрибут Бога. Всего их десять: цель их - оправдать антропоморфизм, встречаемый в Ветхом Завете, и вместе с тем избежать политеизма. Эн-соф, непознаваемое абсолютное начало, проявляется и порождает свое первое следствие и абсолютную субстанцию - волю (сефирот "Венец"), а затем и другие следствия - отражения божества. Рассмотрев схему десяти сефирот, мы обнаружим в ней один высший сефирот и три триады, формирующие интеллектуальный, душевный и телесный миры. Сефирот "Мудрость" ("Хохма") присутствует в первой троице, правда в каббале, в отличие от Соловьева, он являет собой мужское, активное начало, а "Разум" - женское и пассивное. Но сефироты харак-теризуют лишь истинное творение, проблема зла в каббале решается нс за счет отпадения сефирот, а за счет иллюзии самого человека, его ложного представления о сущности вещей.
Каббала, как и Соловьев стоит на позиции познаваемости сущего: из способа проявления субстанции мы можем сделать вывод относительно ее внутренней природы. Возможно с каббалой связана имеющая место в "Софии" идея о перевоплощении душ, возможности заново прививать их к новым телам для искупления грехов и выполнения жизненной задачи (у Соловьева эта идея распространяется лишь на души, находящиеся под властью Сатаны). В "Софии" мы встречаем несколько понятий, позаимс-вованных у каббалы: Эн-соф, Адам Кадмон, Бет-Кол, шеол.
Эти сравнения могут быть продолжены до бесконечности и вряд ли они будут абсолютно достоверны, ведь эрудиция Соловьева была исключительной, всякая идея, попадавшая в поле его мировоззрения и казавшаяся для него близкой, тут же становилась активным инструментом его познания, не остерегавшегося никаких авторитетов. Кроме того забираясь в этот тигель, где "плавилось" соловьевское миросозерцание, мы поступаем несколько вероломно, ведь от многих фантастических идей Соловьев отказался, так и не решившись вынести их на суд публики.
Кроме всего прочего, я полностью согласен с А. Ф. Лосевым в том, что в "учении о Софии философ гораздо более патетичен, гораздо более настроен художественно, чем научно-философски и понятийно и, наконец, находится под влиянием интимно-личных и сердечных волнений, помешавших ему дать стройную логическую систему софийной теории"(24). Призрак высшего избранника, принужденного любить богиню, чуть ли не высшего жреца рода человеческого, который не должен иметь семьи, основателя "вечного завета" является нам норой со страниц "Софии", напоминая призрак сверхчеловека (но отнюдь не Богочеловека), с которым Соловьев сражался в последние годы своей жизни. В подготовленном мной переводе я старался по возможности точно воспроизвести текст черновика. Текст, написанный на полях, дается в сносках, кроме тех случаев, когда он очевидно должен быть внесен в основной текст и на то имеется авторское указание. Я восстановил значимые зачеркивания, которые существенны для понимания эволюции соловьевской мысли. Так, например, в соррентийском диалоге мы находим два противоположные суждения относительно вечности существования расти-тельных и животных душ, в конце монологического раздела - два варианта классификации общества. Все зачеркивания даны в публикации в квадратных скобках. В угловых скобках даны восстановленные сокращения. Все случаи, когда текст рукописи написан по-русски, оговорены. К сожалению, ограниченный объем журнала не позволяет в одном номере опубликовать весь трактат, поэтому в данном номере публикуется лишь монологический раздел.
Мне бы хотелось, чтобы данная статья была воспринята как некоторый итог начального этапа в изучении данной работы, поэтому я буду признателен всем, кто дополнит или оспорит мои суждения и выводы.
Я выражаю благодарность Н.В.Котрелеву, оказавшему мне большую помощь в работе с архивом Соловьева, а также согласившемуся посмотреть мой перевод. Я признателен также И.В.Борисовой, Т.А.Кузьминой и Ю.И.Наберухину за ценные советы по переводу и подготовке текста рукописи к публикации.