Дессе М., Вчера сносили мироздание. — М.: Эксмо, Inspiria, 2026

В сентябре-октябре я читаю лекционный курс «Думка темная: ретроспектива философского пессимизма». Первая лекция действительно про прятки. Они ведь разные бывают. Я про те, которые придумал древнегреческий философ Ахрипп в этапном для раннего эллинизма диалоге «Фугинда». Существует несколько его переводов на русский. Нас интересует хрестоматийный, выполненный Василием Розановым. Он, как и ранее при работе над аристотелевской «Метафизикой», решил сохранить транскрипцию, но будет вам известно, что «Фугинда» с греческого — «прятки» и есть.

Материал предстоит заковыристый, и я на всякий случай проговорю по пунктам ключевые моменты предыдущего, вводного курса, который был посвящен онтологии и назывался «Не торт: краткий очерк жизни». К нему шел задающий настроение эпиграф из Софокла: «Высший дар — нерожденным быть. Если ж свет ты увидел дня, то обратись скорей — в лоно вернись небытия родное»¹.

Итак, вообразим аудиторию с кафедрой. В Утесинке таких нет, с кафедрой, но вообразим. Ты — студент. Даже так: вы — студенты. Вас в аудитории некоторое множество, и коль скоро урожденные совчане уезжают учиться в миллионники, на горе мое вы все с района и на радость — преимущественно девочки. Единственный парень пришел без тетради и заметно нетрезв.

Я спрашиваю вас — и его, — что такое жизнь и что значит жить, что мы знаем о себе и мире, и поскольку вы — люди необразованные, ответить не в состоянии, отвечаю сама, по-порядку:

1. Жизнь — не слишком длинное, но недостаточно короткое предприятие по заделыванию трещин в мясе. Продолжительность колеблется от миллисекунды и до скольких получится либо пока не надоест.
2. Жизнь скверна собой. Обратное и подумать неприлично, тем более сказать.
3. Жить — значит страдать и затем умереть. Так паутина значит паука. С удовольствиями такой однозначности нет и быть не может. Удовольствия, в отличие от страданий, перепадают не всем.
4. Человек — это звучит нелепо. Виноват неизменно глухой аффрикат, как в слове «чушка», да и выглядит наш брат не лучше: здесь ему волосы нужны, здесь — нет, поры разнесло, бедра узковаты, черт-те что. Обезьяны — и те симпатичнее. У них к тому же ни невроза, ни шелушения (на почве невроза), а лиши мы человека способности к языку и связанной с ней когниции, примата и получим, причем плешивого.
5. Бога нет. Заключение о его смерти вышло в 1883 году, но признаков жизни он не подавал ни до, ни после.
6. Загробной жизни тоже нет. Никакой. Те, что заявлены, идут в комплекте с пропиской. Родились восточнее — держите путевку в брахман. Западнее — вас ждут у Петра на ресепшене. Что до разницы направлений — двух их, конечно, быть не может, а значит, следуя фундаменталистской логике, на всех, у кого видение посмертия сколько-нибудь отличается от нашего, мы пойдем войной, и оно понятно: чего еще ради умирать, как не ради вечной жизни. Это они в случае чего сдохнут, а мы — отправимся в рай.
7. Тут порой и пострадать толком не успел — взял и умер. Так вот, смерть — то единственное, что гарантировано нам с пеленок, и все мы со смертью знакомы ввиду того, что более-менее помним (в кавычках), откуда пришли, помним (в кавычках) глухое бесцветное ничто до своего рождения и понимаем хотя бы на подкорке, что рано или поздно туда вернемся, а когда понимаем, наше запрограммированное на самосохранение эго бьется в истерике, ведь с его точки зрения любая смерть — насильственная. Взглянув через это на заведенные у людей порядки, вы заметите, что львиная их доля служит единственно избеганию того факта, что мы конечны, как конечно что угодно в обозримой вселенной (спасибо второму закону термодинамики).
8. Если человек просто нелеп, то человечество — несносно. Об этом еще на шестом пункте можно было догадаться, но давайте закрепим: люди агрессивны и недоговороспособны, налет цивилизации тонок, и если апокалипсису быть, то устроят его не абстрактные черти, а конкретные наши соплеменники.

Записываем.

Jake Chapman, Shit before shovel, or pearls before swine — you decide, 2022 © FairArt

И для дальнейшего понимания неплохо бы нам воспринимать эту преамбулу аксиоматически, как само собой разумеющееся. Делать так не совсем по-философски, но вы увидите: все сказанное в полной мере отвечает учению Ахриппа, из него выводится и в нем же развенчается.

Мы сейчас о нем поговорим, но сначала поднимите руки, кто знает что такое «Некрономикон» (немного вовлечения и немного физкультуры, чтобы не уснули). Для остальных: речь идет о гримуаре из мифологии американского писателя Говарда Филлипса Лавкрафта. В его рассказах это опасное чтение: люди, в руки которых попадает «Некрономикон», как правило, сходят с ума, и не потому, что в книге заключена некая злая воля. Нет. Она всего-навсего сообщает своему читателю истинное положение вещей, и он, читатель, впоследствии не может взглянуть на эти вещи прежними глазами, не может развидеть их истину, часто печальную, если не мрачную, и уже это сводит его с ума — не сама книга, но ее несовместимый с жизнью понятийный аппарат.

Вы, уверена, будете счастливы узнать, что «Некрономикон» существует в реальности и его совсем несложно раздобыть. Здесь у него много наименований, но функции все те же. Например, «Отрицание смерти». Автором указан не Абдул Альхазред, как у Лавкрафта, а Эрнест Беккер. Или «Капитал». Или «Толкование сновидений». Или «Фугинда», наиболее ранняя известная нам инкарнация «Некрономикона» — и самая короткая. Брошюра, усвоение которой гарантированно расширит вам сознание. Сузить его уже не получится, но это нюансы.

[…]

Jake Chapman, To Live and Think Pigs, 2022 © Artetrama

Нужна какая-то справка об авторе.

Сегодня имя Ахриппа известно прежде всего благодаря Диогену (по одной из версий, именно монологи Ахриппа, а не учения Антисфена замели Диогена в горшок), обширному цитированию его сочинений Альбером Камю в «Мифе о Сизифе» и яркому камео в «Кандиде» Вольтера — объективно самый классный и хочу-как-он персонаж повести, сенатор Пококуранте, этот венецианский Джон Малкович, принимает у себя главных героев и проводит им экскурсию по своей библиотеке, где перво-наперво разносит Гомера, а затем замечает: «Что касается этих сборников проповедей, которые все, вместе взятые, не стоят одной страницы Ахриппа, и всех этих богословских фолиантов, вы, конечно, понимаете, что я никогда не заглядываю в них, да и никто не заглядывает».

К несчастью, до нас дошло мало его текстов: помимо «Фугинды», это огрызки девяти писем, которые издают под общим заглавием «Трилогия» (не спрашивайте) и в которых всего намешано — от обращений к правителям до юношеской поэзии. Это все, что Плутарх соизволил переписать и увезти с собой в Рим, но и этого скромного корпуса хватило, чтобы провозгласить Ахриппа основателем школы философского пессимизма, и нет никаких сомнений, что без этих в сумме трех сотен страниц не было бы ни Бенатара, ни Гартмана, ни тем более Шопенгауэра. Это первое. Но — и это второе — на самом деле Ахрипп пессимистом не был. Это заблуждение. И да, мы начинаем курс, который называется как называется, с философа несколько иного направления.

У классических пессимистов (такие были и среди досократиков, например Гераклит), как мы уже установили, путь от рождения к смерти устлан страданиями. Страдания в модальности пессимиста — результат переразвитого сознания человечества в целом и выдающегося интеллекта их, пессимистов, в частности. Пессимизм, когда мы вообще наблюдаем пессимизм, выдает безутешность его субъекта, а в сочинениях Ахриппа безутешностью и не пахнет. Пьер Адо совершенно справедливо охарактеризовал его как «первого нигилиста», т. к. выход из духовных пряток подразумевает признание незначительности всего, что внушает нам традиция, и дальнейшую переоценку зла и блага с позиций обретенной мудрости.

Где-то мы это уже слышали.

Ахрипп считал веру в какие бы то ни было мифологемы отравой для ума и спустя пару тысячелетий заразил этой идеей одного молодого базельского профессора. Как протекала болезнь, можно будет почитать в моей статье «Падение саксов, или Как философствовать киянкой», когда ее опубликуют в «Логосе». Скромничать не буду: текст удался, и ваше счастье, если они читают самотек, потому что если нет, ницшенианство как феномен никогда не будет доисследовано должным образом.

Я говорю «мифологемы», и мы вроде бы знаем, что такое миф, но что такое миф у Ахриппа? Не только ведь Зевс и компания. Что-то большее. В его представлении мифология — это такая форма трансцендирования людьми реальности, которая избавляет ее, реальность, от всех противоречий и вместе (но лишь в языке) разрешает проблему смерти, вопросы порядка вещей, все наши страхи, боли и затруднения. Подобные теории — универсальные, всеобъясняющие — мы называем метанарративами, и мифология здесь прямо противоположна философии, которая тоже завязана на трансценденции, но которая эту нашу реальность не разрешает, а. напротив, проблемизирует. Что касается трансцендирования, под этим словом мы понимаем процессы, направленные против природы и времени. Чем же нам не угодили природа и время? А тем, что кроме распада и забвения они ничего нам не предвещают. Таким образом, для начала вы можете считать, что трансцендировать возможно всего двумя способами — через мифотворчество и философию, и я вам настоятельно советую философию, а от мифотворчества в течение курса буду всячески отговаривать. Сама им грешу, а все-таки сколько не приходуй лошадь, кентавра не получится.

Осталось разобраться, при чем тут прятки.

Jake Chapman, Machine Tickling Aphids, 2022 © FairArt

Ахрипп противопоставлял фугинду пневматику фугинде соматике, то есть прятки духовные, в мифах и всяком таком эфемереве, пряткам физическим — от людей. Первые он мнил злом, самоослеплением, а вторые — благом, поскольку сильно раньше Сартра догадался, что ад — это Другие.

Свои соображения Ахрипп доносит до читателя в развлекательной, часто искрометной форме (что во многом заслуга Розанова) и снабжает сюжетом с погоней. Вернее, костяк «Фугинды» — это, конечно, словесная перепалка героев, но из содержания реплик мы узнаем, что спорят они, нарезая круги у засеянного бобами поля.

Собственно, сюжет: влиятельный гражданин Кротона, Килон, в компании приятелей преследует своего обидчика, Пифагора. Не сбавляя шага, он укоряет философа в трусости: «Ты знаешь, что не уйдешь! Где твое мужество?» Пифагор отвечает, что запросто поступится принципами, цена которых — жизнь. Однако он не желает бежать через бобовое поле, что и приводит к печальному финалу: после продолжительного спора о жизни, смерти и природе сознания преследователи ловят изможденного бегом и болтовней Пифагора и по очереди забивают его палкой, как следует из текста, одной на всю свору. Примечательно, что спор продолжается, даже когда философа мутузят дружки Килона. Трактовку описанным событиям дает сам автор в письмах: Пифагор был гибок и умел поступиться принципами, но, очевидно, не всеми. Пифагорейцам приписывается необъяснимое отвращение к бобам. Отказ ступать на усеянное ими поле — еще один принцип, и он стоил-таки Пифагору жизни. Правда, ученые сходятся во мнении, что его никогда не существовало, но нелюбовь к бобовым была модным веянием и среди невыдуманных досократиков, с руками, ногами и прочим.

Принцип у Ахриппа — еще один миф, сковывающий конструкт, который Ницще позднее свяжет с «рабской моралью». Чтобы выжить, Пифагору следовало прямо на бегу сделаться нигилистом и нырнуть в поле. «Но как жить после, с печатью позора, лишившись опоры, неких идеалов, над черным жерлом мира?» Этим вопросом Ахрипп и занимается всю дорогу.

Черное жерло мира — это те самые невеселые константы, с которых мы начали. От них-то мы и прячемся, и все они упоминаются в диалоге, принимая вид аллегорий и примеров, современных Ахриппу. Далее он заявляет, что человечество до того увязло в духовных прятках, что уже не замечает, как постоянно прибегает к четырем ее тактикам: мы или (a) отрицаем ужасы жизни (также известные как «реалии») и не смотрим в их сторону, или (b) облагораживаем их аксиологически, ставим против них ценности, часто выкроенные из метанарративов: богоугодность, благополучие группы (семьи, нации) и так далее, или © включаемся в поток, наблюдаем историю, смотрим телевизор, листаем ленту и, опять же, не думаем о том, куда мчит наш персональный рейс, и, наконец, мы (d) обезвреживаем свою экзистенциальную панику, обрабатывая ее творчески, т. е. пишем свою «Фугинду», «Тошноту», «Волю к власти» etc.

Эти тактики — светошумовые гранаты, которые мы бросаем себе под ноги: отрицание, облагораживание, отвлечение и творческая адаптация. Ахрипп, мало знавший о работе мозга, называл эти когнитивные приемы «увертками», экфигами, а Петер Цапффе, его, возможно, наименее благодарный последователь, не ссылаясь, переименовал в защитные механизмы, соответственно: изоляцию, анкеровку, отвлечение и сублимацию. Описанные Камю в «Мифе о Сизифе» разновидности «абсурдного человека», то есть вообще человека, которому экзистенциальный кризис не грозит, человека, преодолевающего абсурд жизни (эти разновидности: Дон Жуан, завоеватель, актер и творец), частично дублируют эти изобличенные Ахриппом и затем Цапффе механизмы ограничения сознания, причем второй их открыто критикует, одновременно признавая, что отказ от всех четырех подводит отказника к петле.

[…]

Jake Chapman, Its kindly eyes looked out beyond the immediate tranquillity of civilised lands…, 2022 © FairArt

И Ахрипп, и Цапффе — оба настаивают на осознании человеком своего незавидного положения. У норвежца этим все и кончается: очнувшись от паточных иллюзий, он выбирает вырождение. Ахрипп идет дальше. У него на дне серотониновой ямы предполагается трамплин. Главное — решиться и прыгнуть.

Опаснейшей экфигой он считал мифологизацию, «наделение пустого смыслом», то есть (b) облагораживание, или анкеровку. Последние две тысячи лет эта практика набирала обороты, и сегодня общество перегружено дефолтными смыслами. С детства нас учат распознавать их, наделять весом (все мы однажды на уроке литературы пережили герменевтическое насилие с синими занавесками, которые что-то да значат) и не замечать их обоюдоострое свойство: что смыслы лежат в основе оправдывающих насилие и эксплуатацию идеологий; что заведуют смыслами не абы кто, а наделенные властью вурдалаки, и тебе они недоступны (не важно, как ты понял синие занавески, — важно, как их понял учитель).

Ахрипп в этом вопросе категоричен: ничто ничего не значит. Смысла нет, герр Франкл. Соси, пока дают, — не грусти, когда отнимут, и не к чему логотерапировать эту сиську. Смыслы — те же мифы. Выдумки языка. Одним они несут утешение, другим — смерть. Вооруженный ими, человек истребит целые народы и никогда не раскается, хотя и согласится, что жизнь представляет собой наивысшую ценность, умолчав главное: его, не чужая.

Вот так плавно мы переходим ко второй разновидности пряток, которые Ахрипп уже поощряет, фугинде соматике — пряткам физическим. «Высшее благо, — говорит Пифагор, — состоит в том, чтобы сдаться истине и бежать от людей». Что подразумевает Ахрипп под истиной, мы вроде бы разобрались, но дополним перечень двумя уточняющими позициями. Во-первых, наше сознание — эволюционный сбой, роковая мутация, ошибка и безусловное бремя человеческого существа. Во-вторых, сладкие подарки с неба не падают. То ли дело кирпичи. И иногда эти кирпичи бросают другие люди, всякие там Килоны.

В «Трилогии» Ахрипп пишет, что всю жизнь искал такого достатка, который позволил бы ему полностью изолироваться от окружающих. Точнее, он хотел иметь доступ к благам цивилизации, прежде всего к книгам, и соседа-врача, но равно искал спасения от «безумцев, коих в Коринфе большинство». Тут надо сказать, что ни поздняя классическая, ни эллинская эпоха не знала другого такого нелюдима. Письмо «Об обхождении с согражданами и варварскими народами» — самое длинное из девяти. В нем как чисто практические советы, вроде «не брать в долг», так и более абстрактные: «держать в голове не людей, а мысли». Выяснение новостей Архрипп объявляет делом неблагородным, «унижающим душу». Его идеал — отшельник, все свое время посвящающий познанию и спускающий плоды своих умствований народу. Задачу познания он видит в обезоруживании опасных смыслов, а дословно — в том, чтобы «вытравить животное из человека» и «окатить водой слишком человеческое». Цели его (заметим, не столько карательные, сколько воспитательные) позволяют нам заключить, что Ахрипп был мизантропом из самых гуманных соображений: мы — вы и я — не хороши, и вот мои доказательства, однако мы можем перевылепиться в нечто лучшее, следуя такому-то алгоритму.

Хорошо, от людей мы спрятались: ушли жить в лес или на целые сутки выключили телефон. Осталось решить последнюю проблему — проблему экзистенциальной паники.

Jake Chapman, In the Realm of the Senseless, 2022 © Artetrama

«Как может быть счастлив муж (в оригинале — человек, «антропос») с глазами и чувствами?» — спрашивает Пифагор у Килона. Считается, что Ахрипп лишь обозначил вопрос, а решил его уже Камю. Это неверно. Да, в отличие от Цапффе, Сартра и прочих, Камю честно ссылался на грека. Да, Камю отдает Ахриппу должное, признавая за ним первенство: именно он раньше прочих обнаружил универсальную метафору в непростом положении царя Коринфа, приговоренного богами на вечное восхождение на гору с камнем, и положил начало диалогу о бессмысленности жизни. Пожалуйста, строчка из «Фугинды», реплика Пифагора: «Как ни трудно будет его восхождение, камень скатится, и он начнет сначала. Таков и закон частной жизни. Ты можешь утолить голод, но он вернется, и, быть может, ты воплотишь, о чем сызмальства мечтал, но непременно захочешь большего».

И даром что Камю в каждом втором абзаце раскланивается перед Ахриппом, главную догадку предшественника, самую удачную его интуицию он нагло присваивает, когда в качестве решения заявленной проблемы предлагает представить Сизифа счастливым. Ну нравится царю возиться с камнем. Он кайфует. И кроме шуток: при циклических нагрузках мозг несет эндоканнабиноидами, и ощущения самые приятные — не важно, тягаешь ты штангу или толкаешь валун.

Ловкое прочтение мифа. Современники Камю так и вовсе нашли его революционным, но они плохо читали «Фугинду», в которой аналогичная мысль вложена в уста злодея Килона.

Форма здесь сыграла против Ахриппа. По законам платоновского диалога спорящие строго разделены по ролям: мудрец противостоит глупцу. Но Ахрипп был гением, а гении (во всяком случае континентальные) не склонны к манихейству, так что в «Фугинде» мы наблюдаем столкновение равных умов. Килон, отвечая на вопрос Пифагора, вспоминает двух безымянных философов, и читатель без труда узнаёт в них Гераклита и Демокрита, живших несколько позже, чем, как предполагается, жил Пифагор, и часто противопоставляемых друг другу. Позднее этот мнимый антагонизм зафиксирует Сенека в трактате «О гневе»: Гераклит, презрев тщету всего сущего, заливался слезами, а Демокрит — смехом. Живший в Коринфе при живом Диогене, Ахрипп не мог избежать влияния киников, многое подсписавших у этой парочки, но интересовал его исключительно Демокрит. Килон задает Пифагору встречный вопрос, который остается без ответа: «Неужели ты, Пифагор, откажешь в мудрости смеющемуся философу?»

Демокрит, подобно Сизифу, истолкованному Камю, посчитал планировку своей пыточной комнаты занимательной, а ее интерьер — по-своему забавным. Оба на свой лад признали абсурд непреложным положением вещей и нашли резолютивный подход к страданиям, от которых в пыточной не отвертишься — услуга включена в пакет.

Так как же жить после бобового поля, лишившись опоры, неких идеалов, над черным жерлом мира? Очень просто. Достаточно воспитать в себе качество царей и мудрейших — перверсию. В конце концов, кто такие счастливый Сизиф и смеющийся Демокрит, если не мазохисты?

Благодарим издательство Inspiria за любезно предоставленный препринт.

spectate — tg — youtube

---

Если вы хотите помочь SPECTATE выпускать больше текстов, подписывайтесь на наш Boosty или поддержите нас разовым донатом:

---

1. Искаж. по переводу Шервинского.