На стороне Карелии Воспоминания и размышления о Беломорском походе 1918 года Автор Х.Х.Сивен Часть IV Начальный этап войны

Свой первый удар противник нанёс нам 27 августа в деревне Юскюярви¹, расположенной примерно в 80 вёрстах к востоку от Ухтуа. Он неожиданно напал на наш отряд, находившийся в том районе. Внезапность оказалась настолько полной, что только десятку человек удалось спастись и добраться до Ухтуа, донеся весть о нашем кровавом поражении, стоившем порядка тридцати бойцов и двух пулемётов, что составляло целых 15% от всех наших крошечных вооружённых сил!

Известие о вспышке боевых действий вызвало, разумеется, оживлённую деятельность наших главных сил в Ухтуа. Пожалуй, даже чрезмерно оживлённую, поскольку высшее наше командование, судя по всему, с самого начала занервничало и начало принимать чересчур опрометчивые решения. Для нас же – простых солдат – известие это оказалось всё-таки долгожданным. Вот теперь наконец и закончилась эта отупляющая казарменная жизнь, и нам предстояло драться уже по-настоящему.

Из Ухтуа навстречу противнику были спешно высланы отряды. Но уже с самого начала военная удача, судя по всему, повернулась к нашим спиной.

На второй день сентября противник захватил деревню Йоухкола², а на восьмой – Луусалми, важную стратегическую точку между озёрами Среднее и Нижнее Куйто. Успех противника вновь оказался обусловлен коварным нападением врасплох.

Положение наше начало становиться теперь уже весьма угрожающим, поскольку Луусалми являлась, в сущности, «ключом к Карелии». От обладания ею зависела и судьба Ухтуа. Мы были вынуждены отойти из Ухтуа, так как не хотели оказаться там в западне.

Ранним утром девятого сентября наша экспедиция без боя покинула эту важную карельскую деревню, бывшую для нас и основным узлом и базой снабжения.

У нашего командующего, капитана Куйсмы, теперь имелся замысел занять позиции между деревнями Ювёялахти³ и Энонсуу и обороняться на них до тех пор, пока не подоспели бы подкрепления из Финляндии, с помощью которых была бы затем отвоёвана Ухтуа.

Мы уже привели эти позиции в состояние, благоприятствующее обороне, когда поступили сведения, что противник активизировался также и на юге, в районах Аконлахти⁴ и Контокки⁵. Замысел его, очевидно, состоял в том, чтобы перерезать нам путь отступления в Финляндию и уничтожить таким способом всю экспедицию до последнего человека. Поэтому не оставалось ничего другого, кроме как продолжить однажды начатое злосчастное отступление и отойти в крупную деревню Вуоккиниеми⁶. Туда мы прибыли 18 сентября.

На этом завершился начальный этап войны. Он был для нашей экспедиции полон неудач и потерь. Противник упреждал нас во многих отношениях. В его рядах было большое число карелов, бывших строителей Мурманской железной дороги, которые разложились там за время войны, превратившись в космополитический сброд. Карелы эти, будучи уроженцами данной местности, знали даже мельчайшие тропы и закоулки края. Они были превосходными лесными ходоками, легко и быстро передвигались даже по труднопроходимой местности, и подбирались в тёмной осенней ночи настолько бесшумно и осторожно, что наши всякий раз оказывались застигнутыми совершенно врасплох.

Боевые действия таким образом окончательно приняли форму классической партизанской войны с её внезапными нападениями и засадами. Кроме как в Вуоккиниеми, за всё это время не было серьёзных боёв.

Неудачи, однако, были и иного рода, нежели потери в стычках. Дело в том, что мы с самого начала рассчитывали на местные отряды самообороны и на их помощь в тревожный час. Одних винтовок для карельской национальной армии мы имели с собой добрых 2 000 стволов. Но когда настал момент истины, мы так и не смогли привлечь местных жителей в свои ряды. Большая их часть отказалась взяться за оружие, несмотря на то, что враг угрожал их родному краю.

Это, однако, нельзя трактовать так, будто бы они состояли в сговоре с врагом и желали его победы. Никогда не опустились бы они до такой подлости, хотя противник и в самом деле пытался сделать всё возможное, чтобы сбить их с толку при помощи тайной пропаганды. Симпатии, поистине, были твёрдо на нашей стороне. Об этом же свидетельствуют и те представительные обращения, а равно делегации, которые направляли они на протяжении лета к правительству Финляндии. Но у них у многих были в рядах врага родственники и друзья, и они считали неправедным поднимать руку против своих братьев, какими бы предателями те ни были. К тому же карел – это робкий, насторожённый обитатель лесной глуши, война для которого – нечто абсолютно ужасающее, наихудшее из всего, что только может ему нарисовать его воображение. В некотором смысле это, разумеется, объяснимо, если припомнить былые исторические времена Карелии, а именно – так называемые «воровские войны»⁷.

Положение и без того было безнадёжным. Отчётливо виделось, что превосходящий силами противник выйдет из войны победителем, и какая тогда польза от напрасного пролития братской крови.

То, что в Карелии не возникло примечательного народного восстания, обусловливалось также в значительной мере тем, что руководители нашей экспедиции не были никакими народными вождями и знатоками психологии народных масс. Как раз это и предопределило исход всей войны.

Переходы по чащобам и страдания

Деревня Вуоккиниеми находится примерно в 40 километрах от границы Финляндии, на берегу красивого озера Верхнее Куйто. Она на всём протяжении военных действий была для нашей экспедиции важнейшим этапным пунктом, через который осуществлялось всё сообщение с Финляндией. Кроме того, деревня Вуоккиниеми была средоточием и местом схождения путей сообщения Беломорской Карелии – если их вообще можно так назвать. Здесь пересекались тропы, приходящие из Юскюярви, Кентъярви⁸, Костамуса⁹, Кивиярви¹⁰, Венехярви¹¹ и Ювёялахти, в силу чего она являлась крайне важной стратегической точкой, хотя её оборона, с другой стороны, была затруднена, так как противника приходилось ожидать с любой стороны света.

Вуоккиниеми стала теперь для наших частей опорной базой. На случай нападения противника мы привели её в настолько хорошо укреплённое состояние, насколько сумели. Но мы не удовольствовались лишь ожиданием противника в самой деревне, а произвели несколько разведывательных вылазок в её окрестности, вплоть до деревень Кенттъярви и Костамуса, через которые враг продвигался по направлению к Вуоккиниеми.

Стычки, случавшиеся в этих вылазках, обычно были для нашей стороны весьма кровопролитны. Так, например, угодил в засаду действовавший в окрестностях Костамуса отряд наших партизан; при этом его командир, егерский лейтенант Юсси Вяйсянен – этот известный финский искатель приключений – и 16 бойцов погибли. Спаслись лишь четверо, да и из них оказались ранены трое.

Как уже упоминалось ранее, во всей Беломорской Карелии нет ни одной приличной дороги, лишь ведущие сквозь глухомань узкие тропы, совершать переходы по которым было чрезвычайно изнурительно. На них совсем нельзя было использовать лошадей, поэтому всё наше обозное имущество, начиная с пулемётов, приходилось тащить на себе.

Помимо этой дополнительной ноши, у каждого солдата было его личное снаряжение: 300 винтовочных патронов, сухой паёк на несколько дней, одёжные принадлежности и прочие предметы первой необходимости.

Марши зачастую бывали довольно-таки длинными, иногда даже добрых 80 вёрст за переход. Передвижение по скверным, едва набитым тропам было нелёгким делом. Нога то и дело глубоко утопала в болотистом и раскисшем от осенних дождей грунте. Обувь была ободранной и жмущей ногу, да ещё в придачу на редкость тяжёлого образца; какой-то солдатский острослов припечатал этому фасону прозвище «большевик».

Причём помимо того, что необходимо было тщательно выверять шаги с кочки на кочку, следовало также всегда быть настороже на случай внезапных засад затаившегося вдоль пути противника. В любой момент из зарослей мог громыхнуть выстрел.

Всё это физическое и психологическое напряжение требовало от изнурённого участника перехода почти сверхчеловеческой воли и стальных нервов.

В это время года ночи в Карелии бывали уже морозные, так что береговые кромки рек и ламбы¹² подёргивались ледком. И когда попадалась подобная река, через неё не было никакого моста, как у нас в Финляндии, а чтобы через неё перебраться, приходилось залезать в ледяную воду и плыть – либо, в лучшем случае, пробираться вброд – к противоположному берегу. Затем вновь следовал марш в пару десятков километров в мокрой одежде, на ветру и в холоде.

Такой переход по чащобам был поистине полон настолько огромных физических страданий, что их уже невозможно описать словами.

И мало было того, что нам приходилось целыми днями мучиться. Когда наступала ночь и патрульный отряд располагался лагерем под открытым небом, ни о каком отдыхе не могло быть и речи. Нет, приходилось ещё много долгих часов стоять в дозоре. Холодный осенний ветер Севера пронизывал прямо-таки до мозга костей, и насквозь промокшая одежда примерзала к рукам и ногам, изнурённым после дневной нагрузки. В подобном состоянии требовалось ещё и напрягать самые последние силы для сохранения бдительности, так как противник в любой момент мог предпринять столь характерное для него ночное нападение. Сам-то, будучи смертельно уставшим, ты уже, разумеется, больше не беспокоился о своей жизни, но был в ответе за жизни своих товарищей. И это был долг, от которого невозможно было отмахнуться.

Когда эта жуткая смена в дозоре всё же наконец заканчивалась и начинался короткий отдых, оставалось лишь броситься на голую землю и выбрать во влажном лесу кочку себе под голову. Нельзя было даже развести костра рядом с собой, чтобы согреться, так как это могло бы привлечь внимание противника!

И такого рода тяготы и страдания не прекращались неделями. У одних изнеможение доходило уже до истерического нервного срыва, а другие и вовсе отставали во время этих переходов, теряясь в бескрайней карельской глуши и обретая своим уделом страшную смерть от голода.

Я встречал егерей, за плечами которых фронты Германии, наша Война за независимость, просторы братской Эстонии и – буквально только что – бои в Олонецкой Карелии, а, следовательно, и военный опыт. Они признавали при всём этом, что ничего из прежнего не идёт в сравнение с Беломорским походом.

Что касается меня самого, то живо встаёт перед глазами один случай, произошедший в самом конце войны. Я ведь тогда умудрился вместе с одним моим товарищем отбиться от остального отряда. Мы и так были совершенно истощены от всех предшествующих нагрузок, а теперь, венцом всех наших страданий, получили ещё и это.

Мы угодили в совершеннейшую глухомань, какую только можно себе помыслить. Все следующие сутки мы пробирались исключительно по нескончаемым моховым болотам. На колышущихся трясинах нога утопала в жиже до глубины колена.

Еды не было вообще. Последняя горбушка хлеба уже давным-давно была разделена поровну. И теперь оставалось лишь пытаться унять своё урчащее от голода нутро лесными ягодами, если вообще была надежда испытать от них облегчение. Сапоги натёрли ноги до крови, и в воспалённых зудящих ранах кишели вши, те самые мелкие чертенята, неизбежно сопровождающие солдата в любом походе, насколько бы ни старался он заботиться о чистоте. Изо рта то и дело сочилась кровянистая на вид слюна¹³.

Тело было в плачевном состоянии, но в ещё более плачевном была душа. Бесконечное отчаяние переполняло разум во время блужданий по этой нескончаемой глуши. Небо было свинцово-серым, и осенний дождь колотил в лицо. Ни намёка на сторону света, но идти надо было только вперёд, сквозь эти бескрайние болота.

Так мы пробирались вперёд трое суток. Тело было уже настолько истощено, что лишь с трудом удерживалось в вертикальном положении. Сознание начинало уже становиться мутным, и время от времени всё естество накрывала сладкая истома.

Но затем вновь разгорелись отчаяние и боль. Они взметнулись с хрипом до абсолютно звериной ярости, и подошёл момент, когда я принял для себя следующее твёрдое решение: «если сегодня к 12 часам не проявится ничего, ведущего к спасению, я всажу себе пулю в череп».

Это произошло на третий день в 10 часов, и я верю, что действительно привёл бы в исполнение своё решение, если бы мы случайно не наткнулись в этой зловещей глуши на рыбацкую хижину, где встретили двух укрывшихся здесь от войны карелов. Ведомые этими милосердными самаритянами, мы вышли в конце концов к своему отряду, но нам, шатавшимся и едва державшимся на ногах, пришлось сдаться на попечение нашей санитарной службы.

…Война – это страдание и мука, но, пожалуй, именно это и делает её столь великой и прекрасной.

Великим даром оказалась жизнь для тех, кто до дна осушил горькую чашу этой войны и сохранил свой дух. Великим даром оказалось почувствовать, что человек способен так многое преодолевать, что он способен своей стальной волей управлять собой в моменты даже самых жутких испытаний.

Страдание – это огонь, выжигающий из человека дурной шлак и закаляющий в нём всё хорошее. Жизнь – это страдание, и жизнь есть великий дар.

Но великим даром оказалась для тех, чьи кости белеют теперь в этой глуши, и смерть, ибо они пали за идею. Мир их праху! Да будет им реквиемом гул карельских вековых сосен, да будет их белоснежным саваном свежий и мягкий зимний сугроб…