Ещё весной, тотчас по окончании нашей Освободительной войны, было у меня намерение отправиться в Беломорскую Карелию, но возникали всякого рода препоны, и лишь в середине августа мне удалось пуститься в путь. Я добрался по железной дороге до Каяани, где располагались тогда вербовочный пункт и этапный пост Беломорского похода. Там я записался добровольцем и примкнул к отряду из двух десятков человек, как раз снаряжавшемуся перед почти 300-километровым переходом из Каяани в Ухтуа – важнейший и крупнейший населённый пункт Беломорской Карелии.

По завершении всех приготовлений наш отряд начал движение. Переход осуществлялся вверх по водному пути Хюрюнсалми на большой лодке для перевозки дёгтя. Разумеется, это было изнурительно, поскольку необходимо было подниматься против течения. Приходилось идти на шестах и протягивать лодку через зачастую довольно яростные и протяжённые пороги. Жарища стояла ужасная. Солнце палило нещадно, и крупные бусины пота скатывались по лбам напряжённо работающих мужчин. Однако тяготы и нагрузки погашались бодрым и неунывающим расположением духа.

Команда на нашей лодке была и впрямь удалым народом. С утра до вечера не смолкали песни, смех и весёлый гомон. Рассказывали столь естественные в юношеском мужском кругу байки и прибаутки. Отпускали порой и остроту сочную настолько, что она вполне подошла бы для колонок любого первоклассного сатирического журнала.

Особенно же тогда воодушевление поднималось до своей высшей отметки, когда разговор поворачивал к обсуждению предстоящего военного похода. Тогда в размягчённых летним зноем мозгах воображение уносилось шальным скакуном поперёд лодки. Мы уже овладели всем Беломорьем до самых берегов Ледяного моря и глаза наши выискивали за бескрайней гладью Белого моря отблеск златого купола церкви Соловецкого монастыря.

Природа была в самом своём прекраснейшем летнем наряде. Края эти живописны своей первозданной красотой. Высокие сопки, очаровательные речные протоки и бурлящие пороги встречали нас на нашем пути. И чем далее продвигались мы на север, тем глубже забирались мы в глухие дебри. В приходе Суомуссалми попадалась уже такая лесная глушь, на которую никогда не замахивался топор. Леса сменялись беспросветными чащобами, в которых возвышались седобородые ели и непривычно высокие серебристые остовы вековых сосен.

В краях этих обитает уже медведь, но нам пока ещё не выпало чести быть представленными «королю чащи». Вместо этого мы то и дело видели северных оленей, которые выходили из своих поросших ягелем сосняков напиться на речной берег. Было так мило наблюдать это серое животное с его величественным венцом рогов, отражающееся в тёмной глади мощного потока.

По окончании четырёх дневных переходов достигли мы наконец государственного рубежа Суоми, пролегающего в этих краях по гряде Маанселькя – водоразделу между Карелией и Финляндией. Необычайное, торжественное, приправленное трепетом и любопытством ощущение овладевало тем, кто стоял на этой достаточно широкой, прорубленной сквозь лес пограничной просеке. Ведь перед нами была земля, которую мы раньше никогда не видели, но о которой у каждого из нас имелось своё, выстроенное воображением представление. И вот, земля эта лежала прямо перед нами. Всего прыжок – и мы в бескрайних вековых лесах Беломорья, в которых живёт племя, создавшее величайшее духовное достояние финского мира – «Калевалу».

Первой карельской деревней, до которой мы добрались, была Кивиярви¹, и именно тут довелось нам впервые войти в соприкосновение с карельским народом. С самого первого же взгляда бросилось в глаза огромное различие, существующее между этой землёй и Финляндией. Несколько часов назад видели мы убогие и грязные, топящиеся по-чёрному лачуги голодных краёв Суомуссалми, в которых ютились изнурённые, жующие хлеб с сосновой корой люди, а теперь вместо этого перед нами предстали добротные и вместительные жилища и благополучный и, как показалось на первый взгляд, даже зажиточный народ.

Устроение карельской деревни совершенно иное, чем у финской. Дома выстроены на существенно более ограниченном пространстве, нежели в наших землях. Впрочем, именно в Кивиярви, где обнаруживается сильное финское влияние, это ещё трудно было заметить, однако в более восточных деревнях это становится непреложным правилом. Постройки зачастую были окрашены и почти сплошь отличны от нашего строительного канона: жильё, хлев, амбары и иные хозяйственные строения, за исключением бани, находились все под одной крышей.

Можно было бы подумать, что подобный дом захламлён и грязен, однако же дело обстоит совсем иначе. По чистоплотности карел обыгрывает финна, не говоря уже о русском. Пол и лавки всегда выскреблены до идеальной белизны. А раз в неделю моются ещё и стены. Да и домашняя живность, вроде всякого рода паразитов, навряд ли заводится при таком «уюте».

Точно так же, как в постройках и в характере их обитателей отмечалось некоторое отличие от финнов. Мы имели дело уже не с зажатым, замкнутым в себе, немногословным финном, а с общительным и жизнерадостным карелом.

Во всяком доме, в какой бы мы ни заходили, встречали нас доброжелательно и радушно: «Заходь, гость, во дом во здравии (Tuleh' vieras tervehenä talohon)», – желали входившему хозяева, и тут же принимались по-свойски выспрашивать, что слышно нового. Тотчас ставились «шипеть» «самохвары», а на стол выставлялись самые что ни на есть лакомые пироги.

Ибо Карелия для всяческой выпечки – земля обетованная. Всякое утро хозяйка встаёт ещё вместе с солнцем «стряппять», тогда и появляются на свет «шаньги», «калачи», «калитки», «складни» и многие другие знаменитые виды пирогов. Впрочем, нынешним летом нехватка продовольствия чувствовалась на самом деле и в Карелии, но она не была тогда ещё настолько острой, как на финской стороне.

В карельской горнице всегда было весело и уютно. Посиделкам не было конца. Но если хотелось добиться более близких и более сердечных отношений с этими детьми природы, то надлежало придерживаться их обычаев. И это отнюдь не было сколько-нибудь лёгким.

Ведь у карелов необычайно много стародавних, зачастую явно унаследованных из древнейших языческих времён обычаев, постичь которые чужаку непросто. Но если уж высказать стремление познать и принять их уклад и ритм жизни, то это пробуждает в них ответный отклик и тем самым удаётся положить начало и сделать первый шаг, вступая в ту интереснейшую область исследований, которую и представляет собой тонко устроенный и полный фантазии душевный строй карелов.

Первые начала карельского общественного уклада таковы:
Входя в горницу, немедленно вымой руки в рукомойнике у порога и ступай затем прямиком к «образам», то бишь иконам, осенять себя крестным знамением. И только по совершении этого обряда можешь поприветствовать хозяев словами «челом здрав (tsholon terveh)» или «здрав во дом (terveh talohon)». Огромную ошибку и большую неловкость учинишь, вздумав пожимать руки и хозяйкам: подобное, по меркам карельского общественного приличия, неподобающе. Также не стоит и тотчас усаживаться в глубине покоев, а должно благопристойно разместиться у входной двери, пока хозяин не попросит перейти на почётные места в красном углу. Крайнее непотребство совершишь, приступив к курению, ибо карелы, особенно придерживающиеся так называемого староверческого толка, этого не терпят. Курение есть «рияхкя²», то есть грех, вызывающий гнев Божий. То и дело случалось, что гость, который по незнанию этого самобытного представления раскуривал свою трубку, попросту выпроваживался в чисто поле.

Всю работу в карельском доме на самом деле справляют женщины; женщина ухаживает за скотом, возделывает клочок земли при доме, рубит дрова, косит сено, молотит зерно и т. д. И помимо всей этой работы на свежем воздухе ей нужно успевать ухаживать за своими детьми, приготовлять еду, прибирать дом, а также смиренно обслуживать своего мужа, который обычно – если не скитается по свету торговцем или не пробирается по лесной глуши охотником – сидит-высиживает за столом свои потешные байки.

Работоспособность карельской женщины поистине заслуживает восхищения. Непритязательно и безропотно несёт она тяжкое бремя своих обязанностей от погожего утра жизни до сумерек и заката. Она даже не нуждается в благодарности и не надеется на воздаяние; из глубокой и великой любви к супругу жизнерадостно вершит она свой каждодневный труд.

Есть, впрочем, у карелки некая черта, но только одна, выдающая желание быть замеченной – это её облачение в расшитый узорами многокрасочный национальный наряд.

Приведу здесь фрагмент из своего путевого дневника, дабы читатель смог получить некоторое представление о том эстетическом очаровании, которое дарит влюблённый в красочность народ Карелии.

«Передо мной – стиральный берег: живописный изгиб деревенской береговой линии с лодками и омываемыми водой валунами, и тут же карельские женщины за полосканием охапок своего белья. От берега, от стоящих на огне бельевых котлов поднимается сизый дым, уходящий, причудливо извиваясь, к самому небу. Что за красочное великолепие у этого скопления людей, облачённых в национальные костюмы! Повсюду видишь в первую очередь красный цвет. Подобрав подолы своих юбок, стоят они по икры в прохладной озёрной воде. Под аккомпанемент стука вальков и шума разбрызгиваемой воды слышится звонкий смех и весёлый гомон. Лица прачек излучают радость, а зубы в их смеющихся ртах поблёскивают столь же белоснежно, как и густо пенящееся стиральное мыло. Солнце сияет в полную силу и заливает своим золотом эту радостную, многокрасочную и завораживающую картину!»