Путь от границы до Ухтуа занял ещё двое суток, но оказался изрядно познавательным. Ибо нам предстояло пройти через несколько карельских деревень, и в них познакомились мы с карельским народом, с его общественным устройством, национальным чувством, занятиями, верой, напевностью, с его натурой в целом. И многое довелось усвоить.

Отправляясь в Беломорскую Карелию, полагали мы, будто земля эта совсем уже обрусела, но буквально сразу выяснилось, что наше представление неверно. Безусловно, в Карелии велась ретивая русификаторская работа. Попы и все иные чиновники были без исключения бессловесными, ни слова по-карельски не понимающими москалями, а посему – совершенно непригодными к своей службе. Дети принуждены посещать русскую школу. Все национальные устремления, такие как создание национальной культуры и утверждение литературы на своём языке, попросту подавлялись на корню, оказываясь в одном ряду с опаснейшей крамолой. Также и хозяйственная жизнь, являющаяся основой национального бытия, угнеталась всевозможными черносотенными методами. На всей этой обширной территории не было даже проложено ни одной проезжей дороги. В русификаторском угаре заходили настолько далеко, что пресекались также и частные попытки исправить эту огромную несправедливость.

Вот и лет 10 назад, после русской революции, когда и в Карелии зародилось некоторое национальное пробуждение, крестьяне, подбадриваемые несколькими финскими друзьями Карелии, сами взялись за строительство общественной дороги. Они стремились хотя бы таким способом соединить Карелию с Финляндией – с «нашенской заветной землёй» (этим оборотом пользуются сами карелы). Работы велись с большим воодушевлением. Мужчины от каждого двора взялись за инструмент: кто за топор, кто за кирку, а кто и за лопату. И треск валящихся вековых сосен, и удары кирок по каменистому грунту гулко разносились вдаль по бескрайней девственной глуши. Для народа Калевалы, для наследников и потомков могучей Бьярмии, после долгой и мрачной ночи ига, теперь, казалось, наступает наконец-то момент нового перерождения.

Но не успели они протянуть свою возжеланную дорогу далее, чем на пару вёрст, как на место работ уже прибывает разъярённый русский полицейский пристав. «Низ-зя», «Низ-зя», дорогу строить нельзя! Панфинская пропаганда, этот столь жуткий для верноподданного слуги престола призрак, прошествует по ней в карельские сосняки!

И без излишних пояснений пресёк он эту опасную, посягающую на интересы Священной Российской империи, прокладку дороги. А пробудители карельского национального подъёма – двое ухтинских крестьян – были схвачены и сосланы в глубину российского пространства, в киргизские степи, где через несколько лет они и умерли в страшной нужде и лишениях.

Хотя гнёт и был настолько беспросветным, карелы, тем не менее, в поразительной и достойной восхищения мере сохранили своё национальное чувство, свои исконные обычаи и свой собственный поэтичный и певучий родной язык. В них всё ещё жив дух финского племени. Не смогла москальская власть затушить теплящееся в потаённых глубинах народного духа тяготение к финской культуре.

Сейчас, когда этот русский гнёт пал, почти в каждой горнице встречались на столах финские газеты и финская литература. Сами выучились они читать по-фински. С огромным интересом следят они за государственными и общественными событиями в Финляндии. И у большинства из них познания о стране и народе Финляндии намного обстоятельнее, нежели у многих из нас самих.

Осведомлённость эта, как и интерес карелов к Финляндии, объясняются их основным промыслом – т. н. коробейничеством. На финских землях добывает этот народ-торговец средства к своему существованию. Каждый карельский мужчина хотя бы раз в своей жизни постранствовал по нашей земле, покупая и продавая разнообразную мелкую галантерею. Промысел у этих т.н. «лаукурюсся»¹ совсем не лёгкий. Всю зиму вынуждены они проводить вне дома, в разлуке со своими жёнами и любимыми детьми, и таскать на своём горбу тяжеленный короб или, как они его называют, «сумцу (sumtsa)».

Финны – позорно признавать – высокомерно относятся к этому своему соплеменному брату, навешивая ему издевательское клеймо „москаль“! Нередко случается и так, что наш ленсман грабит этого странствующего торговца и отбирает весь его товар, ссылаясь на закон, каковой и на самом деле – причём очевидно несправедливо – запрещает разносную торговлю. Однако, с помощью своего упорства и хваткой торговой жилки, ухитряется карельский мужчина сколачивать себе на этих своих походах зачастую весьма даже значительное состояние. Поговаривают и о нескольких миллионщиках, однако подобная купеческая удача обыкновенно тут же уводила своих баловней из этих глухих таёжных краёв в более обжитые земли – в Финляндию либо в Санкт-Петербург – где им, увы, недоставало сил сберечь свою национальность.

Обработка земли не приносит в Беломорье особенного успеха, главным образом – по причине абсурдного порядка землевладения. Ведь у крестьян вовсе нет никакой собственной земли, а вся она принадлежит сельской общине и по прошествии определённого времени заново перераспределяется между жителями. Причинами являются также скудость почвы и скрытое в характере карела нежелание заниматься любым нудным физическим трудом.

Содержание скота также не особенно процветает, однако причина на сей раз – медведи, являющиеся в Беломорье истинным бичом этих земель. Регулярно, каждое лето, чинит косолапый разорение и без того весьма немногочисленному деревенскому коровьему стаду.

Зато охотой и, в особенности, рыболовством, промышляют весьма усердно. Ведь Карелия со своими глухими девственными лесами и сетями озёр представляет собой исключительно благодатные охотничьи угодья. Не требуется ничего, кроме как установить вдоль тропы несколько ловушек, и вскоре в каждом из силков окажется по рябчику, или забросить в озеро самую примитивную плохонькую сеть – и она тут же будет полна упитанных и лакомых сигов.

Религиозность карелов чрезвычайно чувственна, но вместе с тем и первобытно наивна. Номинально они являются православными, но на самом деле у них всё ещё сохраняются исконные формы верований, обнаруживаемые в «Калевале». Боги все – те же самые, лишь имена стали иными.

Так, например, Тапио получил имя русского святого – Николая Угодника, однако поклоняются ему всё теми же древними охотничьими приговариваниями и умилостивительными подношениями. Совершение крестного знамения, в котором они, между прочим, чрезвычайно усердны да ещё кой-какие формальные церковные обряды – то единственное, что они восприняли от православной церкви. Такое их «язычество» легко поддаётся объяснению, особенно если знать, что они ни слова не понимают ни в чужеязычном богослужении, ни в речениях своих попов, не изъясняющихся по-карельски.

Ворожба и заговаривания в этих краях всё ещё, вопреки просветительским стараниям, пребывают в неизменном своём превосходстве. Карел, во всяком случае, каждый из старшего поколения, не принимается ни за одно сколько-нибудь важное начинание без использования приёмов этой своей сверхъестественной силы. И заезжий путешественник открывает для себя много эстетически прекрасных черт в этой вере карела в сверхчувственные миры.

Особенно глубоко трогательно почитание духов усопших. У каждой деревни есть свой собственный погост. Необычайное, благоговейное настроение овладевает душой, когда проходишь по какому-либо из них. Растут там тёмные, густые седобородые ели, стоящие настолько плотно, что препятствуют солнечному свету проникать до самой земли. Оттого там всегда и властвует мрачная и торжественная полутьма. Ветер гудит в вершинах кладбищенских елей и на могилах стоят старые, окутанные лишайником и зачастую украшенные искусной резьбой деревянные кресты. К подножиям их и по сей день приносят карелы пищу (хлеб, мясо и молоко) своим усопшим в качестве умилостивительной жертвы и молятся об упокоении их душ.

Когда гребёшь по озеру, часто видишь на оконечностях мысов деревянные кресты и огромные груды камней у их основания. У рыбаков есть обычай: всякий раз, выходя на промысел, бросают они туда несколько камней, дабы задобрить хозяина вод и снискать удачу в рыбной ловле. Деревянные кресты встречаются и в иных местах, обыкновенно вдоль лесных троп, и видны на них самобытные пиктограммы, каковые совершенно не способен разгадать заезжий путник. Да и сами карелы, похоже, подзабыли уже их смысл, но, несмотря на это, всякий раз проходя мимо, приостанавливаются перед ними и благочестиво осеняют себя крестным знамением.

В каждой карельской деревне имеется также и своя собственная маленькая молитвенная капелла – часовня («tsässyönä»). Вечерами, когда золотой диск солнца скрывается за лесом, путнику часто доводится услышать чудеснейший, чистый и нежный перезвон колоколов. В тихие летние вечера доносится он над обширными озёрными пространствами издалека, из других деревень. Это подлинно прекрасная вечерняя идиллия.

Народ Карелии поэтичен. Иначе ведь и не возникла бы в его среде «Калевала». Но поэтичность эта не ограничивается одним лишь исполнением рун и проявляется даже в повседневной речи. На характер и особенности внутреннего мира карела повлияли первозданность его земли, очарование безмолвия бескрайней лесной глуши, гул вековых сосен и рёв далёких порогов. Даже об обыденных своих делах способен он говорить настолько волнующе и живописно, что у слушателя на глаза наворачиваются слёзы.

Так, однажды одна сестра милосердия из нашего санотряда повстречала на лесной тропе седовласого старца, нараспев промолвившего ей такой вот поэтический комплимент: «О, как же ты бела, и как персты твои изящны. И уж не в финские ль края лежит у девы путь?» (”Ah ylen oot sie valkee ja hienot ollah siun sormeis. Suomen niemehenkö neito käy?”). Подобная поэтичная манера речи совершенно естественна для карела и никоим образом не оставляет у слушателя ощущения наигранности.

Говорят, что Карелия – «край умолкающей песни», и это, по большому счёту – справедливая оценка, однако же там всё ещё встречается довольно много искусных в песнопении стариков. Находки рун, сделанные доктором Салминеном прошлым летом в Ухтуа, свидетельствуют о том, что в карельском народе всё ещё мощно пульсирует поэтическая жилка. Руны на темы «Калевалы» действительно умолкают, но заговоры, лирические песни, йойки и плачи по-прежнему встречаются в изобилии.

Мы, солдаты, у которых обыкновенно бывало в обрез времени для наблюдений за жизнью народа, разумеется, не успевали толком послушать рунопевцев. Самому мне такой случай представился всего один-единственный раз. Произошло это в Латваярви, в родной деревне самого знаменитого рунопевца Беломорья – Мийхкали Архиппайни. Тогда я зазвал к себе поговорить ведунью по имени Опро и, в результате немалых трудов и искушения рублёвым банковским билетом, в конце концов принудил её опустошить запасы своих знаний. Был сумеречный вечер, и в карельской горнице царила полная тишина. Опро присела рядом со мной на лавку и затянула тихим голосом свой напев. Поначалу исполнение было неуверенным и слабым, но вскоре сказительница сама вдохновилась собственными словами, и пение её превратилось к концу в совершенно неистовый поток чувств.

Я всегда считал, что в рунах калевальского склада главное – это слова, а мелодика – дело второстепенное, однако, по крайней мере в тех йойках, что исполняла мне Опро, дело обстояло в точности наоборот. Пела она настолько величаво и в то же время бесхитростно, что смогла зачаровать слушателя до состояния, каковое никогда не изгладится из памяти. Возможно, на это отчасти повлияли и мои личные субъективные ожидания, но, в любом случае, впечатление было грандиозное. Будто бы призраки стародавних седовласых ковцов рун восстали из курганной тьмы, вновь возложили на свои колени утраченное кантеле и извлекли из него звучание, настолько прекрасное, что оно проникло в самые сокровенные уголки сердца.

Народ Карелии – это народ-эталон. Пожалуй, в характере его могут обнаружиться и изъяны. Возможно, это купеческая изворотливость, нежелание заниматься монотонным трудом, а также присущие детям природы застенчивость и инстинктивная осторожность, однако при этом и светлые стороны его настолько ярки, что слепят глаза. Непорочность нравов, женское целомудрие, полная гармония с природой, чуткое воображение, острый ум и глубинная поэтичность – вот ценности, каковыми наделён не всякий народ.

Сколь же огромно различие, вопреки всему родству, между нравами финна и карела. В финне есть нечто суровое, значительное, основательное и монументальное, тогда как в кареле – нечто чуткое, невероятно утончённое и кристально чистое. Если карельское племя приобщится однажды должным образом к плодотворящей западной культуре, то из него, несомненно, вырастет народ, который породит великих деятелей, гениальных предпринимателей, глубоких мыслителей, выдающихся писателей и поэтов. Так когда же настанет эта пора карельского Ренессанса?

1. Буквально: «москалей с коробами».